что ему известно, где находится наш дом.
Олег медленно положил карандаш на стол. Он никогда не отличался вспыльчивостью — за годы совместной жизни Оксана привыкла к его вдумчивой, размеренной манере реагировать. Порой это раздражало, но чаще действовало как якорь. И сейчас он не стал вскакивать с места, не начал грозиться расправой. Он просто замолчал, обдумывая услышанное.
— Хорошо, — произнёс он спустя паузу. — Разберёмся спокойно. Что мы видим? Он отыскал тебя через соцсети, каким‑то образом добыл номер, прислал этот абсурдный «расчёт», а теперь ещё и давит угрозами.
— Я понимаю, — тихо ответила Оксана.
— Нужно обратиться к участковому.
Она горько усмехнулась.
— И как я это изложу? Что бывший одноклассник шлёт мне «смету за чувства»?
— Скажешь, что он пугает тебя.
Оксана покачала головой. В воображении уже возник усатый полицейский за столом, которому она объясняет про «двадцать лет учёта» и «поиск длиной в жизнь». Он снисходительно посоветует не реагировать и забудет о ней через минуту.
— Я попробую сама уладить это, — сказала она.
Олег собирался возразить, но в коридоре хлопнула входная дверь — Иван вернулся с тренировки. Подросток, вытянувшийся за последний год, с растрёпанными волосами и запачканными кроссовками, прямиком направился к холодильнику.
— Мам, есть что-нибудь перекусить?
— Суп стоит на плите. Разогрей.
— Я котлету хочу.
— Сначала суп, потом котлету.
Она смотрела на сына — четырнадцать лет, резкость в движениях, раздражительность в голосе — и невольно думала о Тарасе. Он сказал, что знает, где они живут. Блеф? Или действительно следил? Может, просто рассчитывал на её страх.
Ночью сон не приходил. Ближе к трём, когда Олег и Иван давно спали, Оксана сидела на кухне с ноутбуком и искала информацию о Тарасе Калинине. Оказалось, найти его несложно.
Профиль был открыт. Фотографий почти не было — в основном репосты псевдофилософских цитат и длинные рассуждения о предательстве, верности, карме. Среди всего этого она наткнулась на публикацию пятилетней давности.
Сплошной поток слов, почти без запятых, набранный заглавными буквами. О женщине, которая отвергла его чувства. О разрушенной судьбе. О том, что он ведёт счёт каждому дню и однажды предъявит долг.
Пять лет назад. Значит, это не минутная вспышка. Это вынашивалось годами, оттачивалось, превращалось в идею.
Из комнаты сына донёсся скрип кровати. Оксана вздрогнула, сердце резко ударило в грудь, но это всего лишь Иван перевернулся во сне. Она глубоко вдохнула и захлопнула ноутбук.
На следующий день Тарас снова звонил. И через день. И ещё.
Она не отвечала, но автоответчик фиксировал его голос. То мягкий, почти жалобный, то напряжённый и резкий. Однажды он просто молчал — три долгие минуты тишины. Позже, прослушав запись, Оксана почувствовала, как по спине побежали холодные мурашки. В этом безмолвии было больше угрозы, чем в любых словах.
— Мам, кто это всё время названивает? — спросил Иван в воскресенье утром, ковыряя вилкой омлет. — Телефон разрывается.
— По работе, — отмахнулась она. — Не обращай внимания.
Сын пожал плечами и уткнулся в планшет. А Оксана вдруг заметила, что стала оглядываться на улице.
Это казалось нелепым. Тарас жил в другом городе — она проверила это по его же записям. Почти триста километров, несколько часов пути на автобусе. Не соседний двор. И всё же, возвращаясь вечером из поликлиники, она ускоряла шаг в плохо освещённых местах и внимательнее вглядывалась в лица прохожих.
Лилия сказала прямо:
— Это уже перестаёт быть смешным. Ты ясно дала понять, что не хочешь общаться?
— Написала. Потом заблокировала. Он нашёл мой номер.
— Тогда смени его.
— У меня к этому номеру привязано всё — работа, банк, школа Ивана. Это куча беготни минимум на неделю.
— Неделя хлопот лучше, чем если он объявится под подъездом.
Оксана понимала, что подруга права. Но внутри что‑то сопротивлялось. Сменить номер, писать заявление — означало признать, что она не справляется. Что чьи‑то навязчивые фантазии сумели расшатать её упорядоченную жизнь. Что взрослая женщина вынуждена скрываться от человека, которого едва помнит.
Это ощущалось унизительно.
А потом пришло письмо.
Настоящее, бумажное. В почтовом ящике, с маркой и штемпелем. Оксана достала его, возвращаясь из магазина, и остановилась прямо в подъезде.
На конверте — обратный адрес того самого города за триста километров. Почерк мелкий, аккуратный, почти ученический. Такой бывает у людей, проводящих много времени в одиночестве.
Она вскрыла конверт, прислонившись к холодной стене.
Внутри оказалось три листа, исписанных с двух сторон. И отдельный распечатанный лист с таблицей.
Новой версией.
К прежним колонкам добавились строки: «Амортизация эмоционального ущерба», «Индексация переживаний», «Пеня за просрочку». Внизу — итог: четыреста двенадцать тысяч гривен.
И сопроводительная записка.
«Оксана, я понимаю, что тебе страшно. Но бояться не нужно. Я всего лишь хочу восстановить справедливость. Я вёл этот учёт двадцать лет. Двадцать лет я помнил каждую деталь. Ты не представляешь, каково это — хранить в памяти каждую мелочь.
Ты живёшь своей жизнью, у тебя…» — дальше следовали строки, от которых у неё похолодели пальцы.
