Она ещё какое‑то время смотрела на Олега, будто надеялась, что он сейчас всё переиграет.
— Ты вообще слышишь, каким тоном она со мной говорит? — бросила Оксана, не сводя с него глаз.
Олег неловко прочистил горло.
— Оксан… ну правда, Тетяна не выдумывает. Дел по горло.
Такого ответа она явно не ждала. Если честно, я тоже. По её лицу будто пробежала тень — что‑то внутри захлопнулось, стало холодным.
— Ясно, — отрезала она. — Значит, я вам мешаю.
Вот это её коронное: не обсудить, не согласиться или возразить по делу — сразу трагедия.
— Никто не говорит, что ты мешаешь, — спокойно сказала я. — Но превращаться в бесплатный пансион мы больше не будем.
Слово «пансион» вырвалось само.
Оксана резко поднялась из‑за стола.
— Отлично. Тогда наслаждайтесь своей картошкой без нас.
Подхватила сумку и крикнула:
— София, собирайся!
И ушла к машине, даже ломоть арбуза оставила на тарелке. Вот это меня действительно поразило.
Когда машина скрылась за поворотом, Олег долго сидел молча, потом вышел ко мне в огород. Я уже взялась за тяпку — не назло кому‑то, а потому что картошку действительно пора было окучивать.
Он постоял рядом, потом молча взял вторую.
— Обиделась, — произнёс наконец.
— Вижу.
— Резко ты с ней.
Я выпрямилась, разогнув затёкшую спину.
— А как иначе? Ещё пару лет паковать ей банки и кормить по выходным?
Он помолчал, потом тихо сказал:
— Наверное, нет. Просто она всегда такая была. С детства. За неё всё делали. Мама опекала. Я тоже.
— А теперь выходит, что опекать должна я. Своё время, свои силы, свои продукты отдавать.
Олег кивнул и принялся за соседний ряд.
Скажу честно: никакого торжества я не испытывала. Ни облегчения, ни чувства победы. Только усталость и лёгкое ощущение вины — как будто ты плохая, потому что перестала быть удобной.
В следующие выходные Оксана не появилась.
Через неделю — тоже.
Потом ещё.
Я всё ждала, что вот сейчас ближе к обеду скрипнет калитка и раздастся её бодрое: «Ну что у вас сегодня вкусненького?» Но двор оставался тихим.
Тишина оказалась непривычной. Даже странной. Я поймала себя на том, что впервые варю суп ровно на двоих. Не огромную кастрюлю «с запасом», а обычную. Вместо горы салата — небольшая миска. Котлет — шесть, а не двадцать. И никто не интересуется, можно ли прихватить с собой пару банок огурцов.
И, что удивительно, суббота снова стала похожа на настоящий выходной. Утром я спокойно поливала грядки, потом мы с Олегом пили чай на веранде. Днём я открыла книгу. Книгу! На даче! И читала её без мысли, что вот‑вот нагрянут гости и нужно срочно резать ещё одну миску салата.
За эти несколько часов тишины я словно сбросила пару лет.
В августе позвонила свекровь, Вера.
— Тетяна, что у вас там произошло с Оксаной?
Ну конечно, дошло.
— А она что рассказала? — спросила я.
— Говорит, ты чуть ли не заставляла её работать. При ребёнке отчитала. И теперь, мол, к вам дороги ей нет.
Я присела на лавку у дома. Рядом стояла корзина с огурцами из теплицы — двадцать три штуки, ровные, хрустящие.
— Вера Павловна, — спокойно ответила я, — за лето Оксана приезжала к нам одиннадцать раз. Ни разу ничего не привезла. Ни разу не предложила помочь. Зато каждый раз уезжала с овощами, консервацией и готовой едой. Один раз я попросила её собрать смородину и подвязать огурцы. После этого она исчезла. Думаю, выводы очевидны.
Свекровь помолчала, затем осторожно уточнила:
— И много она забирала?
— Достаточно. При желании могу перечислить по пунктам.
— Не нужно, — поспешно сказала она.
По её интонации я вдруг поняла: для неё это не новость. Характер дочери она знала прекрасно. Просто пока мне было удобно молчать, никому не хотелось вмешиваться.
— Тетяна, она у нас ранимая, — вздохнула Вера.
— А я, выходит, из стали?
В трубке прозвучал длинный, усталый вздох.
— Хорошо. Я поговорю с ней.
Говорила ли — не знаю. Но Оксана так и не появилась.
Зато в семейном чате стали мелькать её тонкие шпильки. То картинка с подписью: «Одни встречают с открытой душой, другие — с калькулятором». То фраза: «Не всем дано понять, что семья важнее грядок».
Сначала меня это злило. Потом отпустило. Если человеку проще записать меня в жадные, чем признать собственную неблагодарность, значит, разбираться с этим ему самому — и рано или поздно нам всё равно придётся расставить точки над «и».
