Мыслей в голове становилось всё больше, и каждая из них жгла. Они расстались за год до того, как мы с Олегом расписались. Я сознательно не лезла в подробности — зачем ковырять то, что и без того болит? Олег ограничивался сухими фразами: мол, Тетяна постепенно замкнулась, стала чужой, а потом прямо сказала, что чувства ушли. Я принимала его слова без сомнений.
С тех пор прошло семь лет. Оксана выросла, окончила университет, получила диплом, и имя первой жены почти стерлось из повседневности. Почти. Где‑то глубоко внутри я всё равно помнила: есть женщина, которая была до меня. Первая любовь, первая супруга, мать его дочери — это нельзя вычеркнуть.
И вот теперь она вновь заявила о себе. Не звонком, не неожиданной встречей на улице — папкой. Тяжёлой, плотной, будто внутри лежали не бумаги, а камни.
Я прошла на кухню и положила её на стол. Несколько минут просто смотрела, не решаясь открыть. За окном шумел апрель — дождь стучал по жестяному карнизу, звук был ровный, почти гипнотический. В чайнике давно остыла вода, но я словно не чувствовала прохлады. Пальцы тянулись к застёжке и тут же отдёргивались — будто от огня.
Понимала: нужно прочитать. И всё же медлила. Боялась найти там упрёки? Или признания, которые перевернут всё, к чему я привыкла? В памяти всплывали давние разговоры: кто‑то шептался, что Тетяна серьёзно болела и потому ушла сама. Олег этого никогда не подтверждал, и я списывала всё на слухи. А сейчас вдруг усомнилась — а вдруг в них была правда?
Я просидела так с полчаса, переводя взгляд с серого окна на папку. Наконец, глубоко вдохнула, щёлкнула застёжкой — она даже не была закрыта, просто прижата — и раскрыла.
Внутри лежали письма. Никакой строгой хронологии, но всё аккуратно собрано. Конверты, перевязанные грубой нитью, сложенные вдвое листы, несколько открыток. Я наугад вытянула один лист — февральская дата этого года — и начала читать.
«Олег, прости меня. Возможно, ты давно обо мне не думаешь, но я обязана всё объяснить…»
Я невольно отложила бумагу. Горло перехватило. Она обращалась к моему мужу. К моему Олегу. Чужой почерк вдруг показался слишком личным, будто я вторглась туда, куда вход мне запрещён. Но остановиться уже не могла. Поднеся лист ближе, я продолжила.
«Когда я поняла, что лечение будет долгим и изнурительным, что я стану для тебя обузой, я решила: ты не должен посвящать свою жизнь больному человеку. Ты был для меня самым светлым и дорогим. Я не хотела, чтобы ты видел, как я слабею. Поэтому я и устроила тот нелепый скандал, сцену ревности, которой на самом деле не существовало. Я знала — ты не простишь. Мне нужно было, чтобы ты ушёл свободным, чтобы рядом с тобой появилась другая женщина, и ты был счастлив. Когда я увидела тебя с Ольгой, я поняла — поступила правильно».
Строки дрожали перед глазами. Та самая «сцена ревности»… Олег никогда не вдавался в детали. Говорил только, что жена стала холодной и в конце концов призналась в отсутствии любви. Я была уверена, что так и было. А выходит — всё это было разыграно? Сознательная жертва? Она сама вытолкнула его из своей жизни, чтобы избавить от тяжести рядом с больной женщиной.
Внутри всё сжалось — от жалости, от растерянности, от странной благодарности и одновременно ревности к её благородству.
Я потянулась к следующему письму — уже без конверта, с
