…увидеть тот город, пройтись по той улице и найти тот самый дом. Просто постучать и произнести одно-единственное слово — «спасибо». Ведь именно он когда-то словно расправил мне крылья. Из-за него я решилась изменить свою жизнь. И всё в итоге сложилось.
Я слушала её и чувствовала, как в груди щемит. Человек, которого я привыкла видеть усталым, молчаливым, вечно копающимся в гараже и ворчащим на новости, для кого-то оказался светом и поддержкой. Мой отец, живущий сейчас один на Парковой, разгадывающий кроссворды по вечерам, однажды стал для кого-то началом новой судьбы. В её рассказе он выглядел иначе — смелым, внимательным, почти романтическим. Без громких слов и подвигов, но по-настоящему значимым. И вдруг внутри стало тепло, будто я нашла недостающий фрагмент в мозаике его жизни.
Я сделала последний глоток давно остывшего кофе и неожиданно для самой себя произнесла:
— Знаете что, Оксана Павловна? А поедем к нему. Сейчас. Он по-прежнему живёт по тому же адресу. Дома там уже перестроили, но номер тот же. Он будет рад, я уверена.
Она смутилась, всплеснула руками:
— Ой, да что вы… Поздно уже… Неловко как-то…
Но я уже набирала номер.
Отец ответил не сразу — после третьего сигнала. Голос был сонный и настороженный. Он всегда тревожился, когда звонили вечером.
— Пап, это я. Всё хорошо, не переживай. Я на вокзале. Тут… к тебе гостья. Из прошлого. Помнишь женщину из Ухты, которую ты когда-то звал в гости? Оксана.
На другом конце повисла тишина. Такая долгая, что я проверила экран — не оборвалась ли связь.
— Оксана? — наконец переспросил он хрипловато. — Оксана из Ухты?.. Жива? Вот это да…
И вдруг он рассмеялся — тихо, но удивительно молодо, будто ему снова двадцать. Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.
— Вези её сюда, — быстро сказал он. — Немедленно. У меня, правда, бардак… но ничего. Вези! Я чайник поставлю. Нет, лучше в магазин сбегаю — к чаю что-нибудь куплю.
Я поспешила заверить, что никаких магазинов не нужно, и закончила разговор. Оксана Павловна смотрела на меня так, будто боялась поверить.
— Правда? — прошептала она.
— Конечно. Он ждёт.
Мы поймали такси. В салоне она сидела прямо, прижимая сумочку к груди, и не отрываясь смотрела в окно. За стеклом проплывали огни витрин, редкие прохожие, жёлтые листья, которые ветер гонял по асфальту. Я пыталась представить, что творится у неё внутри. Сорок лет хранить выцветший листок с адресом, перевозить его из квартиры в квартиру, как талисман. И вот — решиться, сесть в поезд, приехать в чужой город. А потом узнать, что дочь того самого человека сидит рядом и везёт её к нему. Всё это казалось сюжетом старого фильма — немного наивного, но светлого.
— Мария, — вдруг тихо произнесла она. — Можно я буду вас так называть?
— Конечно.
— Вы только не подумайте… Я не сумасбродка. Просто когда остаёшься одна, начинаешь перебирать свою жизнь, словно старые письма. И думаешь: что бы я изменила? Вот я и решила — надо ехать. Пока ноги носят.
У меня защемило сердце. Я мягко коснулась её руки.
Машина остановилась у знакомой панельной пятиэтажки. Я знала здесь каждый подъезд, каждую трещину на ступенях. Помогла ей выйти, и мы медленно поднялись на третий этаж. Перед дверью я на мгновение задержалась, взглянула на неё — поправила ли она платок, всё ли у неё в порядке.
