— Ты ещё совсем молодая, красивая, рядом с тобой муж, который умеет зарабатывать. Квартира у вас уже есть, крыша над головой имеется. А Виктория… она одна, на ней трое маленьких детей. Давай поступим по-человечески, как принято в нормальной семье. Ты ведь не какая-нибудь скряга. Перепишешь свою квартирку на Викторию, — почти ласково произнесла Людмила Ивановна. — Им она нужнее. Вот это и будет честно.
На кухне повисла такая тишина, будто даже воздух застыл. Чайник, кажется, тоже перестал подавать признаки жизни.
— Честно? — Анна повторила это слово неторопливо, словно рассматривала его со всех сторон. — Забавное у вас понимание честности. Объясните мне, пожалуйста, каким образом квартира моей умершей бабушки вдруг относится к вашей дочери?
Лицо Людмилы Ивановны мгновенно изменилось. Медовая мягкость слетела с неё, как плохо приклеенная маска.
— Она сестра твоего мужа! — сорвалась она на визг. — Моя родная кровь! Мать моих единственных внуков! Ты обязана ей помочь, слышишь? Обязана!
— Если уж мы заговорили об обязанностях, — голос Анны стал холодным и совершенно ровным, — то я жена вашего сына. Я дочь своей матери, которая никогда не считала меня лишним грузом. Я внучка женщины, которая любила меня и оставила мне это жильё. И, между прочим, я мать вашего родного внука.
— Ты издеваешься? — взвизгнула Виктория, резко поднимаясь со стула. — Мама тебе про семью говорит, а ты опять свои бумажки и права вспоминаешь! Жадная ты, вот кто!
Анна тоже встала. Спина у неё была прямая, взгляд — спокойный, но жёсткий.
— Нет, я всё слышу очень хорошо. Квартира — наша. И мы думаем о будущем Матвея. Вашего, напомню, внука. На этом разговор закончен. Окончательно.
И в эту секунду в Людмиле Ивановне будто лопнул последний предохранитель. Она вскочила так резко, что чашки на столе звякнули. Лицо её перекосило от неприкрытой, почти животной злобы.
— Какого ещё внука?! — заорала она, уже не контролируя ни голос, ни себя. — Настоящие внуки бывают от дочери! От своей крови, чистой и правильной! Это закон, поняла? А то, что рожает какая-то пришлая потаскуха…
Она втянула воздух, будто собиралась выплеснуть последние капли яда.
— Это никакие не внуки! Это…
— Заткнись, мать.
Эти два слова разрезали кухню, как раскалённое лезвие. Голос был низкий, сиплый, но в нём стояла такая ледяная ярость, что все три женщины одновременно вздрогнули и обернулись.
В дверном проёме, опираясь плечом о косяк, стоял Дмитрий. Бледный, с залёгшими под глазами тенями, в помятых домашних штанах. Но сжатые кулаки и взгляд, прикованный к матери, были такими, что Людмила Ивановна невольно отступила.
— Димочка… сынок… я же не это имела в виду, — залепетала она, торопливо пытаясь вернуть на лицо привычную маску обиженной матери. — Я ведь за семью… за справедливость… чтобы всем было хорошо…
Дмитрий медленно подошёл к столу. На Анну он не смотрел — только на мать. И когда заговорил, каждое его слово падало тяжело и беспощадно.
— Всю мою жизнь ты говорила мне о семье, — начал он тихо. — А мою главную семью — жену и сына — ты так и не захотела увидеть.
