— Как ты тут, девочка? — пропела она голосом, липким и приторным, словно мёд, который давно прокис. Но смотрела Людмила Ивановна вовсе не на Анну: её взгляд уже скользнул через плечо невестки в прихожую, где громоздились коробки. Маленькие глаза оживились, забегали, зацепились за упаковки. — Ах вот оно что… Собираешься? Неужели…
Она придвинулась почти вплотную, понизила голос до шипящего шёпота, и вся её сладость мгновенно обернулась ядом.
— Дмитрий наконец-то глаза открыл и выставил тебя, бесприданницу, за порог? Я ведь говорила! Слава богу, дождались!
Анну словно кипятком окатило. Возмущение ударило в лицо жаром, но она заставила себя вдохнуть ровнее. На миг перед глазами возник Матвей, спящий в своей кроватке, и это помогло не сорваться.
— Нет, Людмила Ивановна, — произнесла она как можно спокойнее. — Никто меня не выгоняет. Мы просто переезжаем. В другую квартиру. Бабушка оставила её мне.
Слово «квартира» будто стало тяжёлым предметом и повисло между ними в тесной прихожей. С лица свекрови сразу слетела вся напускная ласковость. Вместо неё проступило что-то жёсткое, холодное, почти каменное. Людмила Ивановна ничего не сказала. Только медленно оглядела коробки, стены, проход в комнату — так, словно перед ней оказался ценный приз, который неожиданно ускользнул из рук.
Потом она развернулась и вышла. Дверь закрыла тихо, осторожно, как будто в квартире лежал покойник.
После этого наступила тишина. Ровно на двое суток. Анна даже успела наивно подумать, что буря прошла стороной.
Но в пятницу днём звонок в дверь прозвучал так, будто включили сирену тревоги. Анна открыла в старом растянутом свитере, с засохшим пятном детской каши на плече.
За дверью стоял настоящий семейный десант. Впереди — Людмила Ивановна, монументальная и грозная, с выражением лица человека, которому поручено восстановить справедливость всего рода. Чуть позади маячила Виктория — её верная тень, с вечной обиженной складкой у рта, будто весь мир с утра успел её оскорбить.
— Впускай, — коротко бросила свекровь. Это не было просьбой.
Она вошла первой, тяжело и уверенно, словно ледокол, раздвигающий перед собой лёд.
— Разговор будет.
Анна молча сжала зубы и провела их на кухню. Матвей после обеда спал у себя. Дмитрий приболел и лежал в спальне. «Только не выходи», — мысленно попросила она мужа, хотя понимала: если сейчас начнётся, спрятаться от этого не получится.
Людмила Ивановна опустилась на стул так, будто занимала законный трон. Анна машинально поставила чайник, достала чашки, выложила на тарелку печенье. Этот привычный обряд всегда почему-то предшествовал семейным расправам: сначала чай, потом приговор.
Начала свекровь неожиданно не с крика. Напротив, её голос стал тихим, надломленным, почти театральным.
— Анночка, доченька моя дорогая… — она накрыла своей мягкой полной ладонью тонкую руку Анны. Та едва удержалась, чтобы не отдёрнуть её. — Мы пришли к тебе не ругаться. Мы пришли по крови. По совести. По-семейному.
И дальше потёк монолог. Длинный, вязкий, тщательно выстроенный.
Людмила Ивановна говорила о «маленьких ангелочках» Виктории, которые, по её словам, ютятся где-то, как цыплята в тесной коробке. О святой обязанности родных помогать друг другу. О том, как они, люди широкого сердца, когда-то приняли Анну в семью, «не глядя ни на что». О том, что благодарность — вещь редкая, но именно теперь она могла бы её проявить.
Анна слушала и чувствовала, как от этой вычурной, липкой добродетели ей становится почти дурно. В голове мелькнула злая мысль: «Браво. Театр может закрываться, главная актриса уже здесь».
И как раз на самой высокой ноте своего представления Людмила Ивановна достала главный козырь. Её голос снова сделался мягким, доверительным, медовым.
— Так уж вышло, родная, что сама судьба сейчас испытывает тебя на милосердие.
