— Баба Лидия, а вы мою маму давно знаете?
— Да считай, с самого рождения, — отозвалась она. — А что такое?
— Она правда у вас часто бывала? Ну… росла рядом?
— Конечно, рядом. Ирина, её мать, на трикотажной фабрике сменами пропадала. Наташенька после школы ко мне забегала: то поест, то тетрадки разложит, уроки сделает — и назад домой.
Я покрутила в пальцах крошку от ватрушки и всё-таки выдавила:
— А когда… когда у мамы появилась я?
Баба Лидия подняла глаза поверх очков. Посмотрела на меня не сразу строго, а как-то внимательно, будто пыталась понять, что именно я уже знаю.
— С чего это тебя потянуло такие вопросы задавать, девочка?
— Да так, — пробормотала я.
— «Да так» о таком не спрашивают.
Я уставилась в стол и промолчала.
Она тихо вздохнула, поставила чашку на блюдце и чуть придвинулась ко мне.
— Скажу тебе одно, Алиночка. Ты у своей мамы единственная. Самая главная. Свет в окошке. Это я знаю наверняка. А если в прошлом у неё что-то есть, она сама тебе откроется. Когда силы найдёт.
— Значит, всё-таки есть что рассказывать?
— Значит, ватрушку доедай, — мягко, но твёрдо сказала баба Лидия. — И мать свою не рани. Она у тебя…
Она не закончила фразу. Только махнула рукой, поднялась и, шаркая тапочками, пошла снова ставить чайник.
Домой я возвращалась уже в серых сумерках. Мама в ту ночь должна была работать в таксопарке, поэтому квартира встретила меня пустотой и каким-то гулким эхом. На кухне надсадно урчал холодильник, настенные часы отстукивали секунды, а где-то во дворе кто-то с хлопками выбивал ковёр.
Я остановилась возле той самой двери. Не собиралась ничего делать — просто подошла. Постояла. Провела пальцами по холодной ручке.
Заперто.
И тогда я поступила так, как, наверное, поступать не имела права. Опустилась на колени, потом легла щекой почти к полу и попыталась рассмотреть хоть что-нибудь в узкой щели под дверью. Внутри была сплошная темень. Ни полоски света, ни шороха, ни движения. Только едва заметный сквознячок и запах. Слабый, почти неуловимый, но очень определённый: лаванда, старые бумажные страницы и ещё что-то детское. Такой запах бывает у давно закрытой коробки с пелёнками и крошечными распашонками — мама однажды доставала её, когда я просила показать «мои маленькие вещи».
Я поднялась, отряхнула колени и ушла к себе.
В ту ночь мне приснился мальчик. Не младенец — уже взрослый, лет двадцати или около того. Он стоял под дождём возле нашего подъезда и смотрел вверх, на наши окна. Я никогда прежде его не видела, но во сне почему-то знала: он мой. Только кто именно — мой? На это сон ответа не давал.
Утром мама вернулась со смены. В прихожей сняла обувь, устало поставила сумку у стены и прошла на кухню, даже не взглянув в мою сторону. Я сидела за столом с кружкой чая и изо всех сил изображала спокойствие.
— Мам, — сказала я. — Мне нужно кое-что спросить.
— Спрашивай, — отозвалась она, не оборачиваясь.
— У меня есть брат?
Чайник, который она как раз брала в руки, глухо стукнулся о плиту. Мама замерла спиной ко мне.
— Алина… Откуда ты это взяла?
— Оттуда, что я не маленькая и не глупая.
Несколько секунд она молчала. Потом медленно повернулась, подошла к столу и села напротив. Пальцы сцепила так крепко, что побелели костяшки.
— Ты входила в ту комнату?
— Нет.
— Скажи честно.
— Честно. Не входила.
Она долго смотрела мне прямо в глаза, словно проверяла каждое слово. Потом первой отвела взгляд.
— Алина, я сейчас не могу. Только не сегодня.
— А когда?
— Скоро. Дай мне немного времени. Я обещаю, я всё скажу. Скоро.
Наверное, в этот момент мне надо было остановиться. Но я была подростком, который всю ночь видел под дождём незнакомого мальчика, и потому сказала то, что уже невозможно было забрать назад:
— Ты всю жизнь говорила, что у нас никого нет. Только мы с тобой. А если ты скрыла это, значит, могла скрывать и всё остальное.
Мама подняла голову. Глаза у неё были красными — скорее от бессонной работы, чем от слёз. Но в ту секунду мне показалось, что именно от слёз.
— Я тебе не врала, Алина. Я молчала. Это не одно и то же.
— Для меня — одно.
Я резко встала и ушла в свою комнату.
Следующие три дня мы почти не говорили. Я уходила в школу пораньше, возвращалась как можно позже, ела у себя за закрытой дверью. Мама не пыталась меня остановить. Кажется, ей самой нужна была эта пауза не меньше, чем мне. Но на третий вечер я услышала её голос из кухни. Она говорила по телефону очень тихо, однако в коридоре слова всё равно долетали до меня.
— Нет. Не сейчас. Я ещё не рассказала дочери… Я понимаю, что ты ждал двадцать четыре года. Я тоже ждала. Но дай мне одну неделю. Пожалуйста. Всего неделю.
Я стояла в тёмном коридоре, прижавшись плечом к стене, и чувствовала, как внутри нарастает тонкий, звенящий ужас.
Двадцать четыре года.
Мне шестнадцать. Значит, это было до меня. Значит, всё правда.
Мама положила трубку. Долго на кухне не раздавалось ни звука. А потом я услышала, как она заплакала. Не громко, не навзрыд, а так, как плачут взрослые женщины, которым стыдно за собственные слёзы: сдержанно, глухо, зажимая рот ладонью.
Я ушла к себе, залезла под одеяло и долго смотрела в темноту. И вдруг мне стало её жалко. По-настоящему жалко — впервые за все эти недели. Тогда я решила: подожду. Если она просит неделю, значит, я дам ей эту неделю.
Но уже на следующий вечер мама постучала в мою дверь.
— Можно войти?
— Входи.
Она присела на край дивана. В руках держала кружку чая — одну, не две. Значит, пришла ненадолго.
— Алина, я хочу объяснить, что находится в той комнате. Не всё сразу, но хотя бы часть.
— Ладно.
— Там вещи. Мои и бабушкины. Письма, старые бумаги, какие-то документы, детская одежда. Я каждый вечер перебираю коробки, потому что днём не могу. Днём я работаю, потом ты дома, и я должна оставаться твоей мамой. А рядом с этими коробками я снова становлюсь собой — восемнадцатилетней. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала я, хотя понимала не до конца.
Мама опустила взгляд в чашку.
— В моей жизни была одна история. До тебя. Я почти никому о ней не рассказывала. Ни твоему отцу, ни бабе Лидии, ни подругам. Только бабушке Ирине, потому что она всё знала с самого начала. И теперь этот человек… эта история… нашла меня сама. А я не знаю, как нам с тобой дальше быть.
Я сидела неподвижно и слушала. Мама всё так же смотрела в чай.
— У меня есть сын, Алина. Его зовут Дмитрий. Ему двадцать четыре года. Я родила его, когда мне было восемнадцать, но оставить не смогла. В роддоме написала отказ. Потом его забрала другая семья — хорошая, из Днепра. Я знаю это, потому что бабушка Ирина через знакомую из опеки пыталась узнать, как он. А сама я его больше не видела. Ни одного раза после родов.
Она замолчала, сделала маленький глоток и продолжила:
— Теперь он вырос. Нашёл меня. Он ищет свою мать. А я не знаю, что должна ему сказать.
Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. В комнате было тепло, но меня пробрал холод. В голове роились десятки вопросов, сотни, но язык будто онемел. В итоге я спросила самое простое:
— А папа? Он знал?
— Знал. Я рассказала ему перед свадьбой. Он сказал, что это моя жизнь и мой выбор. Больше мы к этой теме не возвращались.
Отец не жил с нами уже девять лет. Когда-то он уехал на северную вахту: сначала «на полгода», потом «на год», а потом это превратилось в неопределённое «так надо». Деньги он присылал, по телефону поздравлял меня с днём рождения. Он был живой, существующий где-то на свете, но всё меньше казался нашим.
— Почему ты его отдала? — спросила я почти шёпотом.
Мама долго не отвечала.
— Потому что мне было восемнадцать, — наконец сказала она. — Потому что бабушка Ирина тянула всё одна. Потому что я училась по вечерам в техникуме и жила в общежитии. Потому что отец ребёнка исчез ещё до родов и отказался от нас. Потому что я испугалась, что не справлюсь. И до сих пор не знаю, правильно ли тогда поступила. Я каждый день задаю себе этот вопрос.
Она подняла на меня глаза.
— Ты сможешь меня простить?
Я только пожала плечами.
