Тарас промолчал, опустив взгляд, и именно в эту секунду Оксана впервые ощутила неясную тревогу, связанную не столько с ним, сколько с Тетяной.
Если свекровь так печётся о «сохранении семьи», отчего же ни разу не предложила сыну перебраться к ней хотя бы на время, пока он не подыщет себе отдельное жильё?
Почему ежедневно появляется в их квартире, сочувствует, вздыхает, наставляет, но ни разу не сказала прямо: «Сын, поедем ко мне, не осложняй Оксане жизнь»?
Тогда Оксана отогнала эти мысли. Дел и без того хватало: работа, дети, бумаги, бесконечные бытовые вопросы. Размышлять о мотивах свекрови просто не оставалось сил.
В субботу утром, когда дети уехали к бабушке, Оксана решилась.
— Тарас, тебе пора собрать свои вещи, — произнесла она спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Куда именно? — он посмотрел на неё так, будто она объявила о переезде в другую галактику.
— Куда сочтёшь нужным.
— Значит, выгоняешь? — в его голосе прорезалась дрожь, и перед ней вдруг отчётливо возник не взрослый мужчина, а обиженный мальчишка, за которого мама всегда всё решала. — Ты выставляешь меня за дверь?
— Я не выставляю. Я прошу освободить мою квартиру, — терпеливо ответила Оксана. — Ты самостоятельный человек, разберёшься.
— И где мне теперь жить? — он вскочил, начал нервно ходить по комнате. — У меня здесь всё! Работа, вещи… Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Да. Я делаю то, что следовало сделать ещё пару лет назад.
Он резко схватил ключи и выскочил из квартиры. Оксана даже не сомневалась, куда он направился. Разумеется, к матери.
На следующий день Тетяна появилась, словно по заранее составленному графику. Но на этот раз Оксана была готова к разговору.
Свекровь вошла, аккуратно сняла пальто, прошла на кухню и заняла привычное место у окна. Лицо её светилось каким‑то возбуждённым оживлением: щёки порозовели, в глазах мелькал лихорадочный блеск. Она даже не стала доставать свою бутылку воды — сразу перешла к делу, пока Оксана ставила чайник.
— Оксаночка, я вчера разговаривала с Тарасом, — начала она с мягкой интонацией, в которой звучали уже знакомые ноты показной заботы. — Он всё мне рассказал. Зачем ты так резко? Нельзя же человека на улицу отправлять. У него ведь кроме тебя никого нет.
— У него есть вы, — спокойно возразила Оксана, обернувшись. — У вас просторная квартира. Почему бы ему не пожить у вас, пока не найдёт своё жильё?
Тетяна на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки.
— Ой, да что ты, — она нервно рассмеялась, и смех вышел натянутым. — У меня сейчас ремонт. В одной комнате всё разобрано, даже кровать поставить негде.
— Ремонт? — Оксана чуть приподняла брови. — Вы ведь месяц назад говорили, что только что освежили квартиру и теперь отдыхаете.
— Ну… планы поменялись, — свекровь отвела глаза. — Сейчас неудобно.
— Вам неудобно, — медленно повторила Оксана. — А мне, выходит, удобно терпеть в собственном доме человека, который уже не является моей семьёй?
— Да как ты можешь так говорить! — Тетяна резко поднялась, и добродушная маска окончательно сползла. — Ты должна быть благодарна, что такой мужчина вообще на тебя внимание обратил!
— Какой именно? — голос Оксаны оставался холодным. — Тот, кто не способен помыть за собой тарелку? Или тот, кто звонил мне, когда я лежала с температурой под сорок, и спрашивал, что ему поесть?
— Это мелочи! — отрезала свекровь. — Быт, ерунда. Главное — он не пьёт, не поднимает руку.
— То есть уже хорошо, что не бьёт? — усмехнулась Оксана. — Вы сами в это верите? Или просто не хотите, чтобы он вернулся к вам?
Тетяна побледнела. Пальцы её, лежавшие на столе, дрогнули.
— Что ты себе позволяешь?
— Я озвучиваю очевидное, — Оксана села напротив и посмотрела прямо в глаза. — Вы ежедневно приходите сюда, рассказываете, как вам больно за разрушенную семью, как дети нуждаются в отце. Но ни разу — ни разу! — вы не предложили Тарасу пожить у вас. Не сказали: «Сын, я поддержу тебя». Вы обвиняете меня в эгоизме, а сами ведёте себя так, будто он — исключительно моя обязанность.
— Я мать! — Тетяна вскочила, лицо её перекосилось. — Я лучше знаю, что ему нужно!
— А что нужно вам? — тихо спросила Оксана. — Чтобы он жил с вами? Или чтобы где угодно, лишь бы не у вас?
На кухне повисла тяжёлая пауза. Чайник зашипел, пар вырывался из носика, заполняя пространство влажным гулом.
Тетяна вцепилась в спинку стула, словно ища опору. Она явно пыталась подобрать слова, которые вернули бы ей прежнюю уверенность. Но спокойствие Оксаны лишало её привычного преимущества.
— Я пришла как старшая, как мать, хотела помочь, — произнесла она дрожащим голосом. — А ты…
— Вы пришли не помогать мне, — перебила Оксана. — Вы пришли, чтобы я продолжила выполнять вашу работу.
— Какую ещё работу? — сорвался её голос.
— Заботиться о вашем сыне. Убирать за ним, стирать, готовить, решать его вопросы. Быть ему няней, а не женой. Вы воспитали его так, что он уверен: кто‑то всегда обязан всё делать за него. И теперь боитесь, что он снова окажется у вас дома. Что вам придётся слушать его жалобы, готовить ему ужины, убирать разбросанные вещи. Пять лет вы жили спокойно, потому что я взяла это на себя. Теперь, когда я решила закончить этот фарс, вы испугались, что ответственность вернётся к вам.
— Замолчи! — крикнула Тетяна. — Я всю жизнь для него…
— Вы сделали так, что он не способен прожить самостоятельно, — твёрдо продолжала Оксана. — Вы называете его «добрым» и «мягким». Но без ответственности доброта ничего не стоит. А мягкость — это просто удобство для тех, кто готов обслуживать его.
Тетяна тяжело дышала. В её взгляде кипела злость, но под ней читалось нечто иное — усталость, страх, признание.
— Да, — наконец выдохнула она, и голос её стал глухим, лишённым театральности. — Да, ты права. Я не хочу, чтобы он возвращался.
Она медленно опустилась на стул, словно ноги перестали держать. Оксана смотрела на неё, пытаясь осмыслить услышанное.
— А ты бы на моём месте хотела? — тихо продолжила Тетяна, поднимая на неё усталые глаза. — Сама ведь его из семьи выталкиваешь. А я за эти пять лет только начала жить спокойно.
