Он медленно опустил взгляд, затем, будто приняв решение, запустил руку во внутренний карман пиджака. Оттуда появился аккуратно сложенный вчетверо лист. Бумага выглядела старой: пожелтевшая, с истёртыми линиями сгибов. Я узнала её мгновенно — не по строкам, а по этим складкам, которые когда‑то сама тщательно выводила пальцами. Это было моё письмо. Самое первое. Я написала его Олегу после нашей первой встречи, когда между нами только начинало что‑то зарождаться.
Он развернул лист дрожащими пальцами. Голос его прозвучал едва слышно, почти шёпотом:
— «Олег, я не мастер красивых слов. Но хочу, чтобы ты знал: ты — самое светлое, что случилось со мной. Твоя Тетяна».
В зале воцарилась такая тишина, что до меня донеслось мерное постукивание дождя по подоконнику. Мария Викторовна сняла очки и внимательно посмотрела в мою сторону.
— Истец, вы подтверждаете, что это написали вы?
Я попыталась ответить, но горло словно сжали. Вместо слов получился только кивок.
— Сколько лет назад это было?
— Двадцать четыре года… — еле слышно произнесла я.
Судья перевела взгляд на Олега:
— Почему вы сохранили это письмо?
Он чуть пожал плечами. Его голос звучал глухо, но в нём проскальзывала почти детская уязвимость.
— Потому что дороже у меня ничего нет. — Он ненадолго замолчал. — Я доставал его каждый раз, когда становилось тяжело. Раз в год — обязательно. И она тогда не ошиблась. Я действительно не умею красиво говорить. Но я до сих пор помню аромат её духов в тот день, когда она протянула мне этот листок. Помню всё.
Мария Викторовна посмотрела на меня поверх оправы очков. В её взгляде читалось не осуждение, а скорее искреннее недоумение.
— Вы настаиваете на разводе. Однако ответчик хранит ваше первое письмо уже четверть века и носит подаренную вами брошь. Вы уверены в своём решении?
Эти слова — «Вы уверены?» — ударили по мне, как раскат грома. Я смотрела на его дрожащие руки, на бабочку на лацкане, на помятый лист бумаги — и привычная картина мира начала рассыпаться.
Я попросила паузу. Судья после короткого раздумья объявила пятнадцатиминутный перерыв.
В коридоре ноги стали ватными. Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Дверь вскоре скрипнула — он вышел следом. Остановился рядом, будто боялся приблизиться.
— Почему ты молчал? — прошептала я. — Почему никогда не говорил всего этого?
Он тяжело выдохнул.
— Мне казалось, ты и так всё понимаешь. Я считал, что дела важнее разговоров. — Он подбирал слова. — Помнишь, как я каждый год перекрашивал забор на даче, хотя терпеть её не мог? Просто потому, что тебе нравилось там сидеть по вечерам. Или тот кухонный комбайн — нелепый, шумный, — который я купил, когда у тебя начали болеть руки от теста. Ты сказала, что хочешь отдохнуть, а я решил, что нужно облегчить тебе работу. Я часто промахивался. Делал не то, что тебе действительно было нужно. Но я старался.
Я слушала, и слёзы сами катились по щекам.
— В то утро, когда тебя увезли в больницу, я не смог приехать, — продолжил он тихо. — Меня самого только что выписали из больницы.
