Она вспомнила, что ещё вчера полила цветы на подоконнике, будто закрывала за собой не просто дверь, а целый кусок прежней жизни. Дмитрий помог спустить чемоданы, однако по его сжатому лицу было видно: внутри он всё ещё спорит и не может смириться.
— Напиши, как долетите, — попросил он, прижимая к себе Софию. — И маме моей привет передай.
— Передам, — спокойно ответила Марина. — А ты тоже постарайся отдохнуть. С мамой и Алиной.
Она устроилась на заднем сиденье, София забралась рядом и доверчиво прижалась к её плечу. Машина мягко тронулась с места. Марина повернула голову к окну и увидела, как Дмитрий остаётся у подъезда, всё ещё поднимая руку им вслед. Именно в этот миг в сумке коротко завибрировал телефон. Пришло сообщение от свекрови: «Дорогая, мы уже едем! Так ждём встречи со всеми вами! Обнимаю!»
Марина едва заметно усмехнулась и убрала телефон обратно. Она прекрасно понимала, какие две недели ждут Дмитрия: бесконечная готовка, посуда, уборка, разговоры до глубокой ночи, прогулки с матерью по парку и попытки снова и снова успокаивать Алину после очередной семейной драмы. Две недели, в течение которых ему самому придётся узнать, сколько незаметных сил требуется, чтобы в доме сохранялось тепло, а гости оставались довольны.
Когда самолёт оторвался от земли, а София, утомлённая дорогой, заснула, положив голову Марине на колени, та прикрыла глаза и впервые за много дней позволила себе вдохнуть полной грудью. Она не представляла, каким будет их возвращение. Зато одно знала совершенно точно: этот отдых они с дочерью заслужили. А Дмитрий… пусть наконец поймёт, каково это — быть человеком, который всё продумывает, всем угождает и за всё отвечает.
В аэропорту Анталии их встретил влажный тёплый ветер, пахнущий морем, солью и какой-то невероятной свободой. София крепко схватила маму за ладонь и потянула к выходу.
— Мам, посмотри! Пальмы! Они настоящие!
Марина улыбнулась и почувствовала, как тугой комок, давно сидевший внутри, понемногу начинает отпускать. Там, дома, в Киеве, Дмитрий, скорее всего, уже открывал дверь матери и Алине, изображая радость и объясняя, почему рядом нет ни жены, ни дочери. И где-то в глубине души Марина понимала: на самом деле всё только начинается. После их возвращения многое может стать другим. Но сейчас существовали только море, солнце и София, которая впервые видела настоящий отпуск — без уступок, обязанностей и чужих капризов.
Первые дни в Анталии для Марины и Софии слились в одно длинное, ласковое, согревающее объятие. Каждое утро начиналось завтраком на открытой гостиничной террасе. На столах стояли тарелки с сочными фруктами, лежали хрустящие круассаны, пахло свежесваренным кофе. София непременно выбирала самый огромный ломоть арбуза, смеялась, когда сладкий сок стекал по подбородку, а потом нетерпеливо дёргала Марину за руку:
— Мам, ну пойдём скорее к морю, пока солнце ещё не жарит!
Марина отвечала улыбкой и с каждым днём всё отчётливее ощущала: внутреннее напряжение, копившееся месяцами, медленно растворяется. Здесь не нужно было готовить по расписанию, выслушивать замечания о слишком простом ужине, оправдываться за беспорядок или искать вещи, которые кто-то переложил «как удобнее».
На пляже они могли проводить часы. София носилась по мелководью, радостно вскрикивала, когда волна накатывала ей на колени, и собирала ракушки, бережно складывая их в маленькое пластиковое ведёрко. Марина сидела в тени зонта, пахла солнцезащитным кремом и смотрела на дочь с такой нежностью, будто впервые за долгое время действительно видела её. София расцвела на глазах: щёки стали розовыми, взгляд сиял, а в голосе больше не звучала та осторожность, с которой дома она порой спрашивала: «Мам, а бабушка сегодня придёт?» Здесь не было никого лишнего. Только они вдвоём, синее море и огромное небо.
По вечерам мать и дочь гуляли вдоль набережной, не разжимая рук. София тараторила без остановки — про школу, подружек, про то, что обязательно научится плавать «по-настоящему». Марина слушала, кивала и тихо радовалась внутри: вот оно, то самое время, которое они почти упустили. Телефон она доставала редко — лишь чтобы коротко ответить подругам или своей маме. Дмитрий звонил каждый вечер, и поначалу в его голосе слышалась бодрая уверенность.
— Ну что, мои путешественницы, как вы там? — спросил он на второй день, когда Марина уже уложила Софию и вышла на балкон.
— Хорошо, — тихо сказала она. Внизу шумел прибой, а в трубке угадывался привычный фон их киевской квартиры. — София сегодня впервые ныряла в маске. Представляешь? Так хохотала, что вокруг все улыбались.
— Рад за вас. У нас тоже порядок. Мама с Алиной приехали, поужинали. Я пиццу заказал, чтобы не возиться. Они с дороги устали и рано легли.
Марина чуть приподняла уголок губ.
— Отлично. Передавай им привет.
— Передам. Отдыхайте там. Люблю вас.
Но уже на третий день его интонация стала другой. Он позвонил днём, как раз когда Марина и София возвращались из аквапарка — мокрые, загорелые, довольные, с пакетами сувениров в руках.
— Марина, ты не поверишь, — начал Дмитрий, и усталость в его голосе уже было невозможно не услышать. — Мама решила, что у нас на кухне всё расставлено неправильно. Переложила банки, специи, даже крупы выстроила по высоте. Говорит, так удобнее. Я пытался объяснить, что мы привыкли иначе, но она… ну ты же знаешь, как она умеет.
Марина остановилась у фонтана и пропустила Софию вперёд. Девочка уже бежала к продавцу мороженого.
— Дмитрий, это всего две недели. Потерпи.
— Я понимаю. Но Алина тоже… Всю ночь рыдала. Опять рассказывала про мужа, про то, как он её подвёл. Я сидел с ней почти до трёх. А утром мама заявила, что нужен нормальный завтрак, а не «наши вечные бутерброды». Пришлось жарить омлет на троих, потом мыть гору посуды. Днём они захотели съездить на дачу, проверить, что там и как. Возил их туда и обратно.
Марина слушала и ловила в себе странное чувство: немного жалости, немного спокойного тепла и совсем чуть-чуть справедливого удовлетворения.
— Ты ведь сам захотел принять их как положено, помнишь? Я не возражала. Просто мы с Софией сейчас отдыхаем.
На том конце повисла пауза.
— Да, помню. Ладно, не буду тебя нагружать. Поцелуй Софию от меня.
Вечером того же дня он позвонил снова. На этот раз говорил почти шёпотом, словно боялся, что его услышат из соседней комнаты.
— Мариночка, ты даже не представляешь… Алина снова плачет. Говорит, без тебя квартира какая-то чужая. Мама ей поддакивает: мол, когда Марина дома, всё уютнее и по-семейному. Я попробовал сварить борщ по твоему рецепту, а они сказали, что мясо получилось жёстким. В итоге пришлось заказать доставку. И ещё эта стирка… Они привезли кучу вещей, а машинка сломалась — фильтр забился. Я весь день с ней провозился.
Марина стояла на балконе, и тёплый ветер трепал ей волосы. В комнате София рисовала море цветными карандашами.
— Дмитрий, когда машинка ломалась, я стирала руками. И борщ варила по два часа. Просто ты раньше этого не замечал.
Он так тяжело выдохнул, что Марине почти представилось, как он устало проводит ладонью по лицу.
— Теперь замечаю. Каждый день. Мама хочет, чтобы мы каждый вечер садились за стол и долго разговаривали. Алине постоянно нужно внимание. Я уже на работе нормально сосредоточиться не могу. Сегодня начальник спросил, почему я зеваю на совещании.
Марина ничего не ответила. Внутри у неё что-то дрогнуло, но утешать она не стала. Пусть прочувствует сам.
На пятый день Дмитрий набрал её с самого утра, когда день Марины только начинался.
— Марина, подскажи, что делать. Мама задумала перестановку в гостиной. Уверяет, что так «энергия будет лучше двигаться». Алина её поддерживает. А я уже не понимаю, как это остановить. Ощущение, будто квартира больше не наша, а их. Они целыми днями дома, я возвращаюсь — там уже всё по-своему, ужин готовят на свой лад, а мне потом остаётся только полы отмывать.
Марина сидела на бортике бассейна, опустив ноги в тёплую воду. Неподалёку София плескалась вместе с другими детьми.
— Дмитрий, это был твой выбор. Ты сказал: «Примем по-человечески». Вот и принимай.
— Но я не думал, что это окажется настолько тяжело. У тебя всегда выходило будто само собой: приготовить, убрать, улыбнуться, всех выслушать. А теперь я понимаю, сколько это на самом деле забирает сил.
В его голосе впервые прозвучала непривычная нотка.
