София поднялась и ушла к себе.
— Соф, — окликнул её Олег.
— Что?
— Ты не одна.
Она лишь слегка кивнула, не повернув головы, и прикрыла дверь аккуратно, без хлопка — так закрывают, когда не злятся, а просто хотят, чтобы входили только после стука.
Лариса тяжело опустилась обратно на стул.
— Ну что, довольны?
— Нет, — спокойно ответил Олег. — Но, по крайней мере, перестали врать.
Он сложил в пакет так и не пригодившиеся свечи, купленные днём, и коротко усмехнулся — без веселья.
— Запасся, будто чувствовал.
Оксана села напротив. Пальцы дрожали мелко и противно; она спрятала ладони под стол.
— Ты меня теперь тоже ненавидишь?
Олег долго не поднимал глаз. Рассматривал мокрый круг от стакана, крошку на скатерти, плюшевого зайца с перекошенным ухом.
— Нет, — произнёс он наконец. — Но смотреть на тебя сейчас тяжело. И, наверное, это даже хуже.
Она кивнула — понимала.
— Я всегда думал, что самое страшное в семье — это когда кто-то уходит. Оказывается, страшнее — когда остаются и молчат годами.
Лариса потянулась за сумкой.
— Я ведь хотела как лучше.
— Знаю, — устало отозвалась Оксана. — Только легче от этого не становится.
— Мне уйти?
— Да.
На пороге кухни Лариса замешкалась.
— Если она решит встретиться с ним — не удивляйся.
— Не буду.
— И если он окажется не тем чудовищем, каким мы его представляли…
— Мам, пожалуйста.
Лариса ушла, унеся с собой запах духов и привычку оставлять последнее слово за собой. Дверь закрылась, и квартира будто стала просторнее — и одновременно пустее.
Олег собрал конверты и аккуратно положил их стопкой рядом с Оксаной.
— Прочитай всё сама. Чтобы потом не говорить, что «не помнишь».
— Хорошо.
— И ещё.
— Что?
— Не беги к ней сейчас. Дай ей побыть одной.
— А если…
— Оксана. Не делай так, как тебе легче. Попробуй сделать так, как нужно ей.
Он сказал это без нажима, как констатацию факта. И впервые за много лет она не стала спорить.
Вечером никто не пришёл. София сама написала друзьям, что праздника не будет. Торт так и остался на холодильнике под полотенцем. Свечи — и старые, и новые — лежали рядом, никому не нужные. За окном рано стемнело; в мокром дворе дрожали отражения жёлтых окон. Из комнаты Софии долго не доносилось ни звука.
Оксана сидела на кухне и читала письма — одно за другим.
Без пафоса, без красивых слов. Тарас писал просто. О работе на складе. О съёмной комнате. О том, как однажды увидел во дворе девочку и на секунду решил, что это София, хотя по возрасту не совпадало. О том, что не хочет врываться в чужую жизнь в тяжёлых сапогах, но хотя бы фотографию бы получить. О двух письмах, вернувшихся без объяснений, и о том, как тогда он понял: перед ним закрывают дверь не тишиной, а чьими‑то руками.
На одном листке была всего одна фраза: «Если это твоё решение, я больше не стану стучать, но знай — я пытался».
Этот лист лежал перед ней дольше остальных. В нём не было ни просьбы, ни надежды. Только сухой итог: человек постучал — ему не открыли — он ушёл.
Ближе к ночи Олег сел напротив и молча поставил перед ней кружку чая. Тот же жест, та же чашка. С него начиналось утро — им же почти заканчивался день.
— Прочитала? — спросил он тихо.
— Почти всё.
— И что думаешь?
— Хуже, чем я представляла.
— Хорошо, что ты это видишь.
— Ты останешься?
Он посмотрел спокойно, но усталость не скрывал.
— Сегодня — да. А завтра посмотрим.
Ответ был честным. И от этого внутри стало пусто.
Дверь Софии открылась около одиннадцати. Она вышла уже в домашней футболке, с распущенными волосами. Глаза сухие, только веки покрасневшие. В руке телефон.
— Я ему написала, — сказала она.
Оксана вскочила.
— Что?
— Что получила посылку.
— И?
— Что пока не готова говорить по телефону. Но письма прочитала.
— Он ответил?
— Почти сразу.
— Что написал?
София опустилась на стул, глядя на экран, будто решала, стоит ли читать вслух.
— «Спасибо, что ответила. Это уже много». Всё.
Олег тихо выдохнул.
— Нормально.
— Наверное.
Оксана снова села.
— Ты хочешь встретиться с ним?
— Не знаю. Сейчас — нет.
— Я могла бы поехать с тобой, если…
— Нет, — перебила София. — Если поеду, то не с тобой.
Это было больно. Но честно.
— С Олегом? — спросила Оксана и сама удивилась, что назвала мужа по имени.
София впервые за день посмотрела на неё без жёсткости.
— Не знаю. Может, одна. Может, с ним. Потом.
Олег промолчал, лишь провёл ладонью по столу, будто смахивал невидимую крошку.
— Ты можешь злиться столько, сколько нужно, — тихо сказала Оксана. — Я не стану говорить, что «так было лучше». Не было. Я просто тогда оказалась слабее, чем думала о себе.
София перевела взгляд на зайца, лежавшего между ними.
— Ты всегда казалась сильной.
— Это легко, когда никто не знает, из чего слеплена твоя сила.
София осторожно поправила перекошенное ухо игрушки.
— Я правда его держала?
— Да, — ответил Олег. — Когда не хотела засыпать.
— Откуда ты помнишь?
— Потому что потом дома ты точно так же засыпала. Только уже с другой игрушкой. А ухо всё равно теребила.
София усмехнулась — впервые за весь день по-настоящему.
— Ты и правда всё замечаешь.
— Работа такая, — пожал плечами он.
Оксана смотрела на них и вдруг ясно поняла: любовь не даёт права присваивать. Нельзя удерживать человека только потому, что страшно его потерять. Ни мужа. Ни ребёнка. Ни собственное прошлое.
— Я завтра поеду туда, — неожиданно сказала София.
Оксана вскинула голову, но промолчала.
— Не на встречу. Просто посмотрю район. Почту. Улицу. Не знаю зачем.
— Хочешь, отвезу? — спросил Олег.
— Да.
— А я? — едва слышно произнесла Оксана.
София долго молчала.
— Ты останься дома.
Это не звучало как наказание. Скорее, как первое честное распределение ролей.
— Хорошо, — кивнула Оксана.
Ночью она не спала. Лежала, глядя в темноту, и слушала кухонные часы. Раньше их тиканье казалось уютным. Теперь каждый щелчок звучал одинаково: поздно, поздно, поздно. Потом она поняла — это не часы. Это память умеет говорить механически.
Под утро она вышла на кухню. На подоконнике стоял заяц — видимо, София принесла его сюда. Рядом лежал сложенный вдвое чек и догорала маленькая свеча — одна из тех коротких, что Олег утром назвал неправильными.
Огонёк почти погас, воск стекал на блюдце прозрачной кривой лужицей.
Оксана взяла игрушку. Плюш был тёплым от воздуха квартиры, старым на ощупь. Она осторожно выпрямила ухо — оно снова упало набок. Значит, так ему и быть. Не всё поддаётся исправлению.
За спиной тихо скрипнул пол. Олег, сонный, в футболке, налил себе воды. Увидел зайца в её руках, подошёл и двумя пальцами аккуратно поправил шов на ухе — будто это и правда могло что-то изменить.
Он ничего не сказал.
И она тоже.
После такой ночи слов стало меньше, чем правды. А правды, наконец, оказалось достаточно.
