Алексей стоял с открытым ртом, не веря своим глазам. Он впервые увидел Ирину не как мягкую и покорную Ольгу, а как хищницу, без колебаний охраняющую свою территорию. — Таня… то есть, Ирина… — он запнулся. — Ты не посмеешь этого сделать.
Ведь мы же были друг для друга всем.
Неужели деньги важнее настоящих чувств? — Это ты меня спрашиваешь? — горько усмехнулась Ирина. — Ты же обменял нашу любовь на мамино одобрение и холодные бетонные стены.
Оставайся с ними.
Спи рядом с этим контрактом.
Пусть мама продолжает варить тебе борщ.
Я же с меня достаточно.
Она прошла мимо Тамары Ивановны, случайно задев её плечо.
Свекровь вздрогнула, но отступила.
Впервые за всю жизнь она ощутила силу, превосходящую её дерзость.
Выйдя на улицу, Ирина глубоко вдохнула холодный осенний воздух.
Мелкий дождь моросил, но для неё это была самая прекрасная погода на свете.
Она села в автомобиль — тот самый, за который еще долго придется расплачиваться, — и заблокировала номер Алексея.
Затем и номер свекрови.
Её телефон не переставал звонить ещё целую неделю.
Звонили с незнакомых номеров, писали в социальных сетях.
Угрожали, умоляли, пытались воздействовать на жалость.
Свекровь даже прислала фотографию тонометра с показаниями 200/100 и подписью: «Ты убиваешь мать!».
Ирина не стала отвечать.
Она знала: на самом деле давление у Тамары Ивановны в норме, просто она играет на публику.
Через три месяца назначили суд.
Адвокат Ирины, строгая и решительная женщина по имени Елена, полностью развалила защиту Алексея.
Все документы и выписки были предъявлены.
Судья — усталая, но проницательная женщина — сразу всё поняла.
Решение было ожидаемым: Алексея обязали вернуть Ирине половину всех средств, переведённых «на сторону» за последние три года.
Поскольку у него не было денег (всё ушло на бетон), суд наложил арест на его счета и автомобиль.
Новостройку Тамары Ивановны удалось спасти, но только потому, что она экстренно продала недостроенную дачу и взяла кредиты, чтобы выплатить сыну деньги для погашения долга бывшей жене.
Говорят, крик Тамары Ивановны, когда она распродавала свои «родовые угодья», слышали в соседнем районе.
Она проклинала невестку на все лады, называла её воровкой и ведьмой.
Ирина услышала об этом случайно от общей знакомой. — Представляешь, — рассказывала подруга Людмила за чашкой кофе, — Алексей теперь живёт с мамой в её хрущёвке.
Квартиру в новостройке они сдают, чтобы расплатиться с долгами.
Свекровь пилит его с утра до вечера.
Говорит: «Если бы ты держал бабу в кулаке, мы бы сейчас жили в хоромах!».
А он пьёт.
Немного, но постоянно.
Жалуется всем, что ты сломала ему жизнь.
Ирина медленно помешивала ложечкой капучино и улыбалась. — Я ему жизнь не сломала, Людмила.
Я лишь вернула его туда, где он так и не смог вырасти.
В детство.
К маме.
Пусть теперь наслаждаются обществом друг друга.
У них ведь идеальная гармония: он не желает быть мужчиной, а она не хочет отпускать сына.
Совершенная пара.
Она взглянула в окно.
По улице шёл мужчина с букетом цветов.
Он не напоминал Алексея.
Шагал уверенно, широко расправляя плечи.
Ирина знала: сегодня вечером у неё свидание.
С настоящим мужчиной.
У которого в анамнезе нет мамы?
Есть, конечно.
Но этот мужчина на первом свидании произнёс слова, заставившие её сердце биться чаще: «Мои родители живут в другом Киеве.
Я их люблю, но моя семья — это моя жена и дети.
А решения принимаю только я».
Ирина допила кофе, оставила щедрые чаевые и вышла на улицу навстречу солнцу, которое наконец пробивалось сквозь облака.
Цена свободы обошлась ей в половину их общего бюджета и множество нервных переживаний.
Но, с другой стороны, какая это была выгодная сделка.
Она села в машину, включила музыку на полную громкость и отправилась выбирать новые шторы.
Для своей квартиры.
Где никто и никогда больше не скажет ей, что она «меркантильная» за стремление жить достойно.
Где-то на другом конце Киева, в тесной кухне с запахом корвалола, Алексей слушал очередной нотации матери о том, какие сейчас пошли испорченные девки, и с тоской вспоминал тихий голос Ирины: «Ради чьего будущего мы терпим, Алексей?».
Теперь он знал ответ.
Но было уже слишком поздно.
