И теперь он предстает не просто как сын, пришедший починить кран, а как живое воплощение своего убеждения — сдержанный, полный гнева и боли. — Чаю? — тихо спросила Ольга, ощущая себя чужой в собственной квартире. — Не надо, — резко ответил Денис, отвинчивая гайку.
Затем он внезапно выпрямился и обернулся.
Его молодое, но искажённое страданием лицо было обращено прямо к ней. — Вы знали? — выдал он.
Голос дрожал от напряжения. — Что? — не поняла Ольга. — Про них!
Про маму и вашего мужа!
Вы всё видели, всё понимали!
Почему вы ничего не предприняли?!
Почему просто стояли и смотрели, как всё рушится?!
Это был не вопрос, а обвинительный приговор. — Мы с Аней… мы же ничего не могли понять!
А вы, взрослые, вы должны были!
Вы были друзьями!
Вы должны были остановить это, поговорить, ударить друг друга по лицу, хоть что-то!
Но вы просто… делали вид, что всё в порядке!
И теперь у нас нет семьи!
У Ани здесь нет отца!
А у меня… у меня теперь нет матери!
Он тяжело дышал, крепко сжимая разводной ключ, словно оружие.
В его глазах стояли слёзы гнева и беспомощности.
И в этой беспомощности звучала страшная, детская правда.
Он был на стороне отца, но это не уменьшало его боль — он потерял мать, хотя и по её вине.
Ольга не знала, что ответить.
Он снова повернулся к раковине, глубоко выдохнув.
Через десять минут кран был отремонтирован.
Он собрал инструменты, кивнул на прощание и вышел, хлопнув дверью.
Но в воздухе всё ещё висело его обвинение.
Ольга осталась сидеть на кухне ещё час, глядя на блестящий кран.
Денис был прав.
Мы, взрослые, из-за страха, гордости и нежелания признать правду, довели ситуацию до крайности.
Она взяла в руки телефон.
Набрала номер.
Игорь ответил после второго гудка, и в его голосе вновь звучала эта осторожная отстранённость. — Денис справился?
Прости, что сам не… — Игорь, — перебила она его, и в голосе её прозвучала уверенность, которой не было с того рокового разговора с Владимиром. — Хватит.
Просто хватит.
На другом конце провода наступила недоумённая тишина. — Что хватит? — спросил он наконец. — Хватит делать вид, что мы чужие.
Хватит прятаться и бояться друг друга.
Да, случилось то, что случилось.
Нас предали самые близкие.
Но это не значит, что мы должны предать себя и нашу… нашу общую историю.
Мы не виноваты в их поступках.
Но ответственность за то, что будет дальше, лежит на нас.
Особенно перед детьми.
Денис был здесь.
Он сказал мне всё, что думает.
И он абсолютно прав.
Мы вели себя как трусы.
Она услышала его тяжёлое дыхание в трубку. — Что ты предлагаешь? — голос Игоря дрогнул, и в нём исчезла вся защитная броня, осталась лишь такая же усталая боль. — Предлагаю прекратить притворяться, что нас связывает только эта боль.
Мы уже потеряли слишком многое из-за них.
Не будем терять ещё и друг друга.
Давай просто… будем рядом.
Без истерик.
Без претензий.
Как два человека, пережившие землетрясение и стоящие на развалинах.
Одному — холодно и страшно.
Долгая пауза.
Потом тихий, сдавленный вздох. — Да.
Ты права.
Холодно и страшно. — Он замолчал. — Спасибо, что позвонила, Оль. — Приходите с Денисом в воскресенье, — сказала она уже мягче. — Будет Аня.
Соберёмся… просто по-человечески.
Без них. — Придём, — просто ответил Игорь.
Она положила трубку.
Впервые за много месяцев грудь не сжимала ледяная тяжесть одиночества.
В воскресенье вечером в квартире Ольги разносился запах яблочного пирога.
Пришли Игорь и Денис.
Денис, увидев Аню, буркнул: «Привет» и тут же уткнулся в телефон, создавая вокруг себя невидимый защитный кокон.
Аня в ответ сделала вид, что очень занята расстановкой тарелок.
Первые полчаса прошли в неловких паузах и вынужденном светском разговоре о погоде и школе.
Игорь был сдержан, Ольга чувствовала себя хозяйкой неудавшегося приема.
Казалось, сама идея была ошибочной.
Всё изменилось, когда Аня, не выдержав, неожиданно спросила Дениса, глядя куда-то мимо него: — Ты в понедельник пойдёшь в школу?
Денис оторвался от экрана, в его глазах мелькнуло что-то живое. — А куда деваться, — фыркнул он, — начнётся: «Эй, Денис, правда ли, что твоя мама…» Чтоб их. — Моя подруга Маша уже звонила, «поддержать».
А сама от любопытства готова была взорваться.
Этот простой, горький обмен мнениями пробил лед.
Они перестали быть просто детьми своих родителей — они стали союзниками, стоящими вместе перед лицом общего неловкого и публичного испытания.
Разговор пошёл сам собой — о том, как отвечать на глупые вопросы, кто из учителей может понять, а кто начнёт читать мораль, как просто пережить эти первые дни.
Пирог был съеден.
Игорь мыл посуду, а Ольга её вытирала.
Стоя у раковины, они говорили уже не о боли, а о повседневных мелочах: как заставить Дениса убирать комнату, какую секцию выбрать Ане.
Это были простые, почти семейные разговоры.
И в их простоте заключалась невероятная ценность.
Вечером, укладываясь спать, Аня спросила прямо, как умеют только дети: — Мам, а вы с дядей Игорем теперь… вместе? — Нет, — спокойно, но твёрдо ответила Ольга, садясь на край кровати. — Мы просто друзья.
Нам обоим тяжело, и мы решили не прятаться каждый в своей скорлупе.
Понятно?
Аня кивнула, не до конца осознавая, но принимая.
Потом добавила: — Бабушка говорила, что тебе нужно простить папу.
Но не ради него, а ради себя.
Чтобы сердце не стало каменным.
Ольга замерла.
Мамины слова, переданные через дочь, попали точно в цель. «Простить ради себя».
Не для того, чтобы оправдать, а чтобы перестать носить в себе эту отраву.
