Посмотри, что с ней будет.
Сергей метался, смотрел на меня, будто ожидая, что я сломаюсь, расплачусь и умоляю: «Останьтесь, только не уходите».
Но я молчала.
Он ушёл вместе с ней.
И дверь за ним захлопнулась.
В квартире воцарилась тишина.
Странная, непривычная тишина.
Сначала я даже испугалась: словно исчез тот привычный фон, на который я опиралась.
Потом я заметила, как тикают мои часы.
Как холодильник тихо гудит.
Как в ванной капает кран — теперь уже мой, который я наконец вызову починить, не объясняя никому важность этого.
Спустя неделю Сергей написал: «Давай поговорим».
Затем: «Я скучаю».
Потом: «Мама плачет».
И наконец: «Ты же не хочешь, чтобы я жил на съёмной».
Я ответила коротко: «Приходи завтра в семь».
Он пришёл с букетом.
Большим, словно показательное извинение.
Стоял в прихожей, оглядываясь, словно забыл, где оставил свои права. — Ольг… — начал он. — Я всё понял.
Мама перегнула.
Но она же… пожилая.
Ей страшно. — А мне не страшно? — спросила я.
Он замолчал. — Я не хочу развод, — проговорил наконец. — Давай как-то… ну… решим.
Мама согласна на меньше.
На четверть.
Я даже не сразу уловила смысл: «Четверть».
Как будто торгуемся на рынке: «Берёшь? Скидку дам». — Сергей, — сказала я. — Ты до сих пор не понял.
Дело не в доле.
Дело в том, что ты готов делить моё без моего участия.
И ты снова пришёл не просить прощения, а вести переговоры.
Он побледнел. — Ты жестокая. — Я справедливая, — ответила я. — И устала быть единственным взрослым.
Я достала папку, подготовленную Александром: заявление на развод, перечень документов, распечатки.
Положила на стол. — Я подаю на развод, — сообщила я. — Тихо.
Без скандалов.
Ты можешь забрать свои вещи в выходные.
Я не намерена устраивать войну.
Сергей взглянул на бумаги, затем на меня. — Ты правда… — прошептал он. — Правда, — подтвердила я.
Он сел, опустил голову.
И в этот миг мне стало его даже жалко — не как мужа, а как человека, который так и не повзрослел.
Но жалость не отменяла моё решение.
В предпраздничные дни семья Лугиных суетилась.
В магазинах продавали мандарины, гирлянды и искусственные ёлки.
Люди носились с пакетами и лицами «успеть бы».
А я впервые за много лет возвращалась домой, зная: здесь меня никто не будет убеждать, что я обязана отдать треть своего.
Александр позвонил: — Ну как ты? — Тихо, — ответила я. — Странно тихо. — Это хороший звук, — сказал он. — Звук свободы.
Я улыбнулась.
Вечером я поставила на подоконник маленькую ёлочку в горшке.
Не большую — мне не хотелось устраивать показной праздник.
Мне хотелось спокойствия.
Кружку чая, плед, книгу.
И осознание, что границы — это не жестокость, а забота о себе.
Я осталась одна в своей квартире.
Без мужа — да.
Но и без давления, без «давай четверть», без чужих занавесок на моей кухне.
И вдруг оказалось, что одиночество — это не пустота.
Это пространство.
Где наконец можно свободно дышать.
А у вас бывало так, что «временно» превращалось в «навсегда» с дополнительными требованиями?
Расскажите, как вы выходили из этого.
Поставьте лайк, сохраните и поделитесь — пусть каждая Ольга помнит: своё можно защищать спокойно, но твёрдо.
