Я терпела и постоянно убеждала себя: «Это же мама мужа. Она пожилая. Ей страшно оставаться одной». Чтобы Тамаре Ивановне было комфортно в гостиной, я даже переставила свой рабочий стол в спальню. Ведь я экономист, и мне необходим был удобный уголок для работы, где можно было спокойно сосредоточиться, не ощущая чьего-то присутствия рядом. — Ольга, — говорил Сергей по вечерам, — потерпи немного. Ей сейчас трудно. И это «потерпи» звучало как будто терпение — моя обязательная часть брака.
Однажды, вернувшись домой, я заметила на полке в прихожей свекровины иконы и свечи. Мои ключи оказались сдвинуты в угол, словно лишний предмет. — Тамара Ивановна, — спросила я, — зачем вы переставили мои вещи? — Я так чувствую, — спокойно ответила она, — мне здесь спокойнее. Тут иная энергия. Не обижайся. Ты молода, тебе всё равно. Вот так между разговорами об «энергиях» меня постепенно стали вытеснять из собственной квартиры. Без криков, без ссор, тихо, по-домашнему.
Потом в один из вечеров она прямо при мне сказала Сергею: — Сергей, ты же мужчина. Ты обязан решать вопросы с жильём. Иначе получается, что ты живёшь на женских метрах. Это некрасиво. Сергей покраснел, но вместо того чтобы сказать: «Мама, хватит», он посмотрел на меня так, будто я сама виновата, что квартира принадлежит мне. После моего жёсткого замечания Тамара Ивановна сразу же включилась в роль обиженной святой. — Вот как, — тихо произнесла она. — Значит, я вам чужая. Я, которая сына одна воспитала. Я, которая отдала ему всё. И теперь я… в чужом доме. — Вы не чужая здесь, — ответила я. — Это моя квартира. Факт. И вы в ней гостья. Сергей резко встал. — Ольга, — воскликнул он, — это же мама! Ты что, не можешь немного уступить? Треть — это ведь не вся квартира. — А ипотека? — спросила я. — А ремонт? А коммунальные платежи? Кто их оплачивал? Ты? Он замялся. — Сейчас речь не об этом, — пробормотал он. — Речь о семье.
Тамара Ивановна глубоко вдохнула, словно актриса перед важным монологом. — Между прочим, я продала своё жильё, — сказала она, глядя прямо в мои глаза. — Потому что думала: у сына есть семья. У сына есть дом. Я не останусь одинокой старушкой. Я буду рядом. А теперь что? Я на улице? Вот оно — главный поворот. Не ремонт, не «две недели»… Она продала квартиру. Значит, это был план. Всё это «временно» — лишь мягкая обёртка для захвата территории. Я посмотрела на Сергея. Он отвернулся. — Ты знал? — спросила я. Он пожал плечами. — Ну… маме нужны были деньги… Она хотела быть ближе к нам… — А ты молчал, — сказала я. — Я не хотел тебя расстраивать, — пробормотал он. И это было одновременно и смешно, и страшно: он не хотел огорчать меня тем, что в мою квартиру тихо въезжает чужая собственность.
На следующий день я встретилась с Александром. Мы дружим со студенческих лет, он всегда спокойный, с лёгкой иронией, но без злобы. Юрист, который умеет переводить эмоции в юридические термины. Мы сидели в кафе, где пахло свежим кофе и выпечкой, а за окном падал мокрый снег. — Ольг, — сказал Александр, выслушав меня, — главное — не поддайся на «только треть». Это как «немного яда». Любая доля — это уже потеря контроля. Потом последуют: «давайте продадим», «давайте обменяем», «давайте заложим».
