Я услышала это из кухни, стоя в коридоре с мокрым зонтом и пакетами из аптеки: — Сергей, ну что ты как маленький… Надо оформить.
Треть — мне.
Чтобы я ощущала себя хозяйкой.
А то я тут как квартирантка, — произнесла Тамара Ивановна таким тоном, словно квартира давно принадлежит ей, а документы просто не успели передать.
Сергей, мой муж, не возразил.
Он даже не сделал вид, что кашляет для приличия.
Он лишь потянул чай, громко отпил и сказал: — Ну да… Ольга поймёт.
Она у нас рациональная.
Рациональная.
Как калькулятор.
Нажал — посчитал.
А чувства, границы и чужие наглости — это, видимо, мелочи.
Я положила пакеты на тумбочку.
Пластик зашуршал громко, словно признался.
На мгновение на кухне воцарилась тишина.
Я сняла плащ, аккуратно повесила, будто порядок на вешалке мог сохранить порядок в жизни, и направилась туда, где меня уже разделили на части.
В кухне было тепло и пахло котлетами.
Тамара Ивановна сидела на моём стуле — том самом, который я выбрала в «Икеа» ещё до свадьбы, потому что у него удобная спинка.
На столе стояла моя сахарница, мои салфетки, моя кружка с надписью «Лучший день — сегодня».
Свекровь пила из неё чай и смотрела на меня так, будто поселилась у меня в гостях и сделала одолжение.
Сергей сидел напротив, в домашней футболке, с выражением лица человека, который сейчас будет освобождён от ответственности: мама всё скажет, жена всё сделает. — Ольга, — начала Тамара Ивановна, и голос у неё был медовый, но этот мёд обычно скрывал жало. — Ты пришла как раз вовремя.
Мы тут обсуждали… один вопрос.
Очень важный.
Семейный. — Да? — спросила я, снимая ботинки и ставя их на коврик ровно, носками вперёд.
Я всегда так делала.
Когда вокруг хаос, хочется хотя бы обувь расположить правильно. — Ты же понимаешь, — продолжила она, — я к вам приехала… временно.
Ну, пока… пока всё не уладится.
Временно у Тамары Ивановны означало «навсегда, только не возмущайся».
Я уже успела это понять за эти месяцы. — Конечно, — ответила я. — Вы у нас уже… сколько?
Пятый месяц?
Сергей дрогнул, словно я сказала что-то неприличное. — Ольг, ну не начинай… — пробормотал он. — Я не начинаю, — парировала я. — Я уточняю срок.
Тамара Ивановна положила ложечку, осторожно, как нож перед операцией. — И вот именно поэтому, — сказала она, — всё нужно оформить по-человечески.
Мне необходимо чувство безопасности.
Я пожилой человек.
Мне нельзя нервничать.
А тут… — она сделала движение рукой, обводя кухню, — всё чужое.
Я живу словно на чемоданах.
Это вредно для сердца. — Значит, вы хотите треть моей квартиры? — спросила я спокойно.
Сергей покашлял. — Ну, не так резко, — сказал он. — Мам просто хочет… чтобы всё было справедливо.
Мы же семья.
Слово «справедливо» прозвучало особенно иронично, учитывая, что квартиру я приобрела за три года до знакомства с Сергеем.
На свои деньги.
С ипотекой, которую я выплачивала, считая каждую гривну, пока Сергей менял «перспективные работы» и искал себя. — Я не для того покупала квартиру до брака, чтобы теперь её делили без моего участия, — впервые решительно заявила я.
Тишина опустилась такая, что я услышала, как капает вода в раковине — капля за каплей, словно минуты моей терпимости.
Когда мы только поженились, Сергей был милым.
Обычным.
Без особых претензий.
Он говорил: «Ольг, ты у меня такая умная.
Я горжусь».
И мне было приятно, потому что я всю жизнь привыкла гордиться собой тихо, без свидетелей.
Тамара Ивановна тогда тоже была аккуратной.
Она подарила нам сервиз, сказала: «Главное — уважение».
Я даже подумала: повезло со свекровью.
А потом осенью ей «срочно надо было приехать». — У меня ремонт, — сказала она по телефону. — На две недели, Ольга.
Две.
Я вам мешать не буду.
Я тихая.
Две недели превратились в месяц.
Месяц — в «пока не найдём вариант». «Вариант» так и не находился, зато в моём шкафу стало меньше места, на кухне — больше чужих баночек, а в ванной появились полотенца Тамары Ивановны с вышитыми розочками, которые она развесила так, будто мы всю жизнь жили втроём.
Я терпела.
Я повторяла себе: «Это мама мужа. Она пожилая. Ей страшно одной».
