— Ты опять включил телевизор на полную громкость, да? — И что в этом такого, Ольга?
Маме так легче. — Легче — когда у неё вовремя укол, Игорь.
А не когда ты сидишь и уставился в экран. — Не начинай… — Начинаю.
Потому что я не машина.
Я сурдопереводчица, а не круглосуточная няня.
И у меня тоже есть своя жизнь. — Своя жизнь… У тебя всё только про себя. — Про себя?
Я уже год покупаю лекарства для свекрови.
И если ты ещё раз скажешь, что я “всё про себя”, я скажу одно слово: НЕТ.
Ольга стояла в прихожей их квартиры на улице Чапаева, прижимая к груди папку с распечатками — расписание уколов, перечень препаратов, телефоны поликлиники и частных медсестёр.
Эти бумаги в папке были как вторая кожа: тонкие, обязательные, бесконечные.
За стеной что-то заскрипело — это Нина Ивановна, мать Игоря, подала голос: — Ольга!
Ты там что-то ищешь?
Опять в телефоне сидишь?
Ольга закрыла глаза.
Ей хотелось просто не отвечать.
Просто молчать — впервые за долгое время.
Но она знала: если промолчит сейчас, начнётся другая песня.
Та, где виновата всегда она. — Я здесь, Нина Ивановна.
Сейчас подойду.
Игорь, стиснув зубы, направился к тумбочке, где лежали ампулы.
Он взял одну, покрутил её в пальцах, словно это не лекарство, а сложный болт с работы.
Он работал осветителем в Одесском театре — профессия не частая, но и не редкая.
Постоянно пропадал на репетициях, прогонках, монтаже.
Приходил домой поздно, уставший, и позволял себе простую радость — диван и экран.
А Ольга трудилась там, где люди общаются глазами и руками.
Она переводила жестовый язык в суде и в городской консультации на улице 8 Марта.
Иногда вела онлайн-уроки для новичков: как не бояться, как не теряться, как воспринимать мир без слуха.
В тот вечер у неё был урок — и она провела его, как обычно: улыбалась в камеру, показывала жесты, шутила, подбадривала.
А за стеной ворчала свекровь.
Ольга включала тихую музыку, чтобы ученики не слышали чужую злость.
Когда урок завершился, Ольга сняла строгую блузку и накинула домашний кардиган.
Она мечтала о простом: о тёплом чае, о тишине, о том, чтобы хоть кто-то спросил её: Ты как?
Но вместо этого Игорь поставил на стол пакет из аптеки. — Вот.
Всё купил. — Сколько? — Двадцать семь. — Из каких денег, Игорь? — Ну… из твоих, каких же ещё.
Ты же оставляла на карте. — Я оставляла на лекарства.
На конкретные.
По списку.
А тут… — Ольга развернула чек и увидела в нём половину лишнего и часть отсутствующего. — Ты серьёзно?
Он посмотрел на неё так, будто она придирается к пятнам на солнце. — Ольга, не кипятись.
Провизорша сказала, что это тоже “норм”.
Из комнаты прозвучало: — Норм!
Конечно, “норм”!
Она у вас всегда умная!
Терпись, сынок.
Не такие ещё жёны бывают… Ольга подошла к свекрови.
Нина Ивановна лежала на высокой кровати, рядом стояла тумбочка с стаканом, таблетками, пультом, газетой и какими-то бумагами. — Воды? — тихо спросила Ольга. — Не воды, а нормальную жизнь верни!
А то я из-за тебя слегла! — Вы слегли из-за инсульта. — Ой, умница какая.
Всё знает.
А то, что сын мой без детей, потому что ты ему мозги выносишь, это ты тоже знаешь?
Ольга на мгновение замерла.
В таких разговорах было самое неприятное — они всегда попадали в одно и то же больное место.
В то, где у неё в груди уже давно поселилась пустота. — Я хочу ребёнка, — сказала Ольга, стараясь не звучать резко. — Я хочу.
И Игорю говорила.
Нина Ивановна усмехнулась. — Пока я жива — никаких криков в доме.
НЕТ.
Я и так еле держусь.
Слово НЕТ прозвучало во второй раз за вечер.
И Ольга заметила, что внутри оно начинает меняться: перестаёт быть запретом и превращается в спасение.
Позже, ночью, когда Нина Ивановна уснула, Ольга стояла у зеркала и закалывала волосы.
Игорь сидел на краю кровати и молчал — так молчат люди, заранее решившие, что разговор им невыгоден. — Игорь, — сказала Ольга. — Пять лет.
Мы вместе уже пять лет.
Я не хочу дальше жить так, словно у нас в браке есть третий человек, который всем рулит. — Это моя мама. — Я понимаю.
Но ты — мой муж.
И мне не двадцать.
Я хочу семью.
Настоящую. — Ольга, ну потерпи.
Мама слабая. — Слабая не значит, что можно унижать.
И не значит, что ты можешь забывать про уколы и лекарства. — Я не забываю. — Сегодня забыл.
И вчера путал таблетки.
И позавчера сказал, что “потом”.
У нас всё “потом”.
Он встал, прошёлся по комнате, будто искал уголок, где легче спрятаться. — Ты опять устраиваешь драму. — Нет, Игорь.
Драма — это когда человеку больно, а ему только “потом” обещают помощь.
Я устала.
На следующий день Ольга пришла к матери — в квартиру на улице Чапаева.
Там всегда царила своя теплая атмосфера: не уют, а скорее привычка.
Как старое пальто, которое уже не в моде, но спасает от холода.
На кухне сидела младшая сестра — Юля.
Она училась в институте и в последние месяцы стала разговорчивой, требовательной, с постоянным “надо срочно”. — Ольга! — Юля бросилась на неё с объятиями. — Слушай, скоро у меня день рождения.
Мне нужен новый телефон.
Этот уже тормозит, полный ужас. — Я тебе в прошлом году хороший брала. — Ну да, но сейчас камера уже так себе.
А у всех норм.
Ну ты поняла. — Я поняла, что “у всех норм”.
А у меня — свекровь, лекарства, сиделки и муж, который думает, что всё само собой решится. — Ой, ну началось… Мать — Тамара Сергеевна — поставила чайник и внимательно посмотрела на Ольгу. — Ты похудела.
