Документы сразу дали понять суть: договор дарения. Дарственная.
На долю в квартире.
Алексей владел половиной — приватизация проходила, когда он был ещё подростком, и Тамара Сергеевна, с трудом уступив, оформила всё по закону.
И именно эту половину Алексей тайком передал Ольге в дар.
Через нотариальное заверение.
Он всё знал.
Он тщательно рассчитывал мать.
Он создавал страховку — для себя, супруги и ребёнка.
Работая на высоте, он оставил на земле последнюю точку опоры. «Моя страховка», — словно говорил он из памяти.
Ольга сжала лист.
Звук был похож на щелчок внутри неё: умерла та Ольга, что боялась громко передвинуть стул.
Она направилась на кухню.
Свекровь сидела с блокнотом, подсчитывая расходы на похороны. — Ты долго там копаешься? — пробурчала она. — Потом мусор вынеси. — Я никуда не поеду, — тихо ответила Ольга.
Тамара Сергеевна подняла взгляд, очки сползли к носу. — Что ты сказала? — Я никуда не поеду. — ВОН ИДИ! — голос её взлетел на обычную высоту. — Я здесь хозяйка! *** Ольга не расплакалась.
Не стала просить.
Не пыталась объяснить «по-хорошему».
Она глубоко вдохнула — словно запасаясь воздухом на всю оставшуюся жизнь — и закричала.
Не просто крик — рев.
От него казалось, дрогнула люстра, и даже стены стали тоньше. — ЗАТКНИСЬ!
ТЫ!
ЗАТКНИСЬ!
Она бросила документы на стол.
Листы скользнули по лаку, сбили калькулятор.
Тамара Сергеевна затаилась в кресле: она ожидала покорности, а увидела взрыв человека, которому нечего больше терять. — Думаешь, ты тут королева?! — Ольга еле дышала между словами. — Думаешь, можешь выбросить меня и моего ребёнка, как мусор?!
СИГ ТЕБЕ!
ЧИТАЙ! — Ты… ты как смеешь… — свекровь привычно схватилась за сердце, но теперь в глазах был настоящий страх. — Я полицию… — ВЫЗЫВАЙ!
ХОТЬ ОМОН! — Ольга ударила кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула. — Половина этой квартиры — МОЯ.
Алексей всё оформил.
Дарственная зарегистрирована.
Ты тут на половине метров — никто!
Свекровь дрожащими пальцами взяла документы.
Быстро пробежала глазами.
Лицо побледнело, словно больничная простыня.
Печать, подпись, дата — всё по закону, всё верно, всё беспощадно. — Это… подделка… — прошептала она. — Алексей не мог… Он любил мать… — Он любил ЖЕНУ!
И РЕБЁНКА! — Ольга срывала голос. — А тебя он боялся.
Терпел.
И подготовился.
Тамара Сергеевна пыталась найти привычный рычаг — мораль, «материнство», жалость — но рычаг сломался. — Вариантов два, — Ольга говорила уже без истерики. — Либо продаём квартиру и делим деньги.
Или ты выкупаешь мою долю по рыночной цене.
Никаких «по-родственному».
Родства нет.
Ты умерла для меня в тот момент, когда решила выгнать меня беременную.
Если начнёшь выкручивать руки — я сдам свою комнату кому угодно.
Хоть табору.
Хоть чертям.
Поняла?
Свекровь молчала.
Её мир, в котором её слово было законом, рухнул от одной бумаги, спрятанной в двойном дне. *** Затем началась холодная война, которая быстро превратилась в блицкриг.
Ольга заняла деньги у подруги, наняла юриста — и бумага стала мечом.
Оспорить дарственную почти невозможно: Алексей был в здравом уме, регулярно проходил медосмотры для своей профессии, все справки имелись.
Жить вместе стало невыносимо.
В квартире воцарилась токсичная тишина, тяжёлая, словно испарения бытовой химии.
