Там он мог быть самим собой.
После того как мать выставила ультиматум, Алексей ходил хмурый, словно свет внутри него погас.
Он пытался разговаривать, убеждать, но получал в ответ одно и то же: «Срок — месяц». — Ол, съедем, — тихо говорил он по ночам, поглаживая её живот. — Я возьму хорошую работу.
В элитном коттеджном посёлке надо было спиливать старые тополя.
Заработаю денег, снимем двушку, а там посмотрим. — Мне страшно, Але… — почти без звука произносила Ольга. — Она нас ненавидит. — Она не ненавидит.
Она просто любит себя больше всех.
Это неизлечимо.
В день, когда всё закончилось, небо было тяжёлым и серым, словно мокрое одеяло.
Задача была сложной: гнилой дуб нависал над домом и газовой трубой.
Рубить нужно было осторожно, по частям, каждую ветку спускать на верёвке, внимательно контролируя процесс.
Тем временем Ольга занималась реставрацией головы антикварной куклы XIX века.
Фарфор был треснут — как и её вера в то, что жизнь можно починить.
Раздался звонок телефона, нарушивший тишину.
Голос — чужой, официальный и ровный: — Кем вы приходитесь Алексею Андреевичу?..
Дальше всё погрузилось в черноту с формулировками: «страховка сорвалась», «карабин», «ветка», «ошибка», «несчастный случай».
Никто толком ничего не объяснил.
Алексей упал с высоты — мгновенно.
Мир Ольги сжался в одну точку.
Не в горе даже — в пустоту.
Похороны прошли словно под водой.
Тамара Сергеевна в чёрном вуале выглядела величественно и трагично, и даже в этом умудрялась командовать: где поставить гроб, какие цветы выбрать, кто будет говорить.
Ольга сидела, словно тень.
Слёз не было — словно внутри всё выгорело до пепла.
Когда поминки закончились и гости разошлись, оставив грязные тарелки и запах коньяка, Тамара Сергеевна подошла к невестке.
Ольга сидела, обнимая живот, будто защищая ребёнка от самой квартиры, пропахшей смертью и властью. — Горе страшное, — произнесла свекровь, вытирая сухие глаза. — Но жизнь идёт дальше.
Ольга подняла взгляд — пустой, как тщательно вычищенная витрина. — Я понимаю, тебе тяжело, — продолжила свекровь с привычной стальной ноткой в голосе. — Но соглашение остаётся в силе.
Алексея нет.
Тебе тут делать нечего. — Что?.. — чуть шевельнулись губы. — Что ты сказала.
Мне нужно пережить горе в одиночестве.
Твой живот… этот ребёнок… он будет напоминать.
Я не выдержу.
Неделя на сборы.
Это было не просто предательство — это было мародёрство по живому. *** Неделя превратилась в механический ад.
Ольга укладывала вещи, словно робот: коробка — одежда — скотч.
Свекровь кружилась вокруг, словно хищник, следя за каждой ложкой. — Вазу не трогай!
Это на юбилей!
Сервиз мой!
Бельё оставь!
Ольга молчала.
Но под молчанием начала нарастать злость — холодная, плотная, словно металл.
Она вытесняла горе, занимая его место.
На третий день Ольга заглянула в кладовку — туда, куда Тамара Сергеевна не заходила, называя это место «запахом опилок и мужской работы».
Там хранились инструменты Алексея.
И там же — старая деревянная шкатулка, в которой он держал какие-то редкие запчасти.
В воспоминаниях всплыло: «шкатулка с двойным дном».
Руки задрожали.
Ольга вытряхнула ржавые гайки, поддев панель тонким резцом — и фальш-дно поддалось.
Внутри оказались конверт и флешка.
Документы сразу прояснили ситуацию: договор дарения.
Дарственная.
