— Тамара Сергеевна, как так получилось… у нас будет девочка.
Ваша внучка, — Ольга положила на стол снимок УЗИ и улыбнулась так, будто хотела осветить своим светом всю кухню. — Внучка… — переспросила Тамара Сергеевна, словно пробуя слово на вкус или проверяя, не развалится ли оно, как хрупкий фарфор. — И когда же это случится? — Через пять месяцев. — Понятно, — чашка в её руке застыла на секунду. — Значит, вы съедете.
Свекровь была из тех женщин, которых не сдувают ветры перемен — они их гнут под себя.
Масштабная, непоколебимая, с характером гранитной плиты, на которой можно вырезать лозунги.
Не просто пенсионерка, а бывший главный технолог крупного пищевого комбината: она управляла и котлетным фаршем, и людьми с такой же уверенностью, как дирижёр оркестром.
И эта привычка не исчезла на пенсии: она просто переехала вместе с ней в квартиру.
В доме царил не уютный, а стерильный, звонкий порядок.
Казалось, воздух перед тем, как попасть в лёгкие Тамары Сергеевны, проходил проверку качества и дезинфекцию.
Никаких посторонних запахов, ни малейшего лишнего шума, никакой ненужной жизни.
Сталинская квартира с потолками, от которых захватывало дух, лепниной и эркером была её крепостью и храмом.
Здесь даже эхо звучало дисциплинированно: шаги отдавались так, будто по коридору проходил командир и проверял, всё ли на своих местах.
А на месте должно было быть всё — и вещи, и люди.
Алексей, единственный сын, был её главным проектом.
Она формировала его всю жизнь: чтобы он был удобным, надёжным, послушным — но непременно успешным.
И вот, когда ему перевалило за тридцать, Алексей привёл домой Ольгу.
Невестка была из другого теста.
Реставратор старинного фарфора: тонкие, почти прозрачные пальцы, запах клея, растворителей и старой бумаги — словно она сама обитала на границе между целым и разбитым.
Тамара Сергеевна, скрепя внутренними зубами, выбор приняла.
Не потому что одобрила, а потому что в квартире стало слишком тихо.
Эхо одиночества начало давить на виски. — Живите у меня, — сказала она тогда голосом, который не предлагает, а приказывает. — Зачем деньги на съёмку тратить?
Алексей, у тебя работа опасная, сезонная.
Нужно копить.
Места у меня — хоть конём гуляй.
Алексей сомневался: он отлично знал мать.
Сначала мягко, потом жёстко, а потом снова мягко по голове.
Но Ольга, наивная и усердная, поверила в «семью».
Ей казалось: вместе будет легче.
Первые полгода прошли почти без конфликтов.
Ольга ходила по паркету бесшумно, словно тень, боясь громко поставить чашку или лишний раз открыть шкаф.
Свекровь благосклонно наблюдала, как невестка моет и без того сверкающую сантехнику — и иногда кивала так, будто вручала премию за старательность.
Но затем наступила беременность — и вместе с ней трещина пошла по всему стеклянному зверинцу.
В тот душный вечер Ольга, сияя от счастья, выложила на стол снимок УЗИ и произнесла то слово, которое для одних — радость, а для других — приговор: «внучка».
Тамара Сергеевна сразу вспомнила всё: пелёнки, ночные крики, липкие отпечатки детских пальцев на полированном дереве, игрушки под ногами, «неожиданности», запахи, шум.
Это был не малыш — это была угроза её храму. — Я своё отнянчила, — сказала она решительно. — Бессонные ночи мне не нужны.
Давление скачет.
Крики, визги — это без меня.
Вам придётся съехать. — Мам, ты чего? — Алексей нахмурился. — Ты же сама нас позвала.
Мы же ремонт сделали… — НЕТ.
СЪЕДЕТЕ.
И ТОЧКА, — заявила она, и в её словах не было ни капли сочувствия или гибкости.
Только власть.
Все доводы — ипотека, цены на аренду, сроки — разбивались о её непреклонное «я решила».
Квартира принадлежала ей не только юридически: она была её по духу и мировоззрению.
А младенцу там места не нашлось. *** Алексей был арбористом — древесным хирургом.
Он устранял аварийные деревья там, где нельзя было ошибиться: во дворах, у линий электропередач, возле газопроводов, на кладбищах.
Работа для тех, у кого вместо нервов — стальные канаты, а вместо страха — привычка взвешивать риск.
Ольге это не нравилось.
Высота, верёвки, карабины, бензопила — всё это звучало как перечень возможных бед.
Но Алексей обожал высоту.
Там, наверху, не было маминых рук, сдерживавших его.
