— Дедушка, только не начинай, — устало бросила Полина. — Вам что, трудно купить? В любом «Ашане» этих банок полно, бери не хочу. А мы туда ехали, бензин жгли, по кустам лазили, собирали… Нам тоже положена какая-то компенсация.
— Компенсация, — глухо повторил Вадим Сергеевич, будто пробуя слово на вкус.
— Ну да. А что такого?
Он молча отключил звонок. Потом вышел на веранду и опустился на старенький просевший диван — тот самый, который давно собирался перетянуть новой тканью. Посидел немного, глядя в одну точку, и тихо произнёс:
— Продаём, Наталья. Хватит. Не хочу больше содержать чужую жадность.
Дачу продали быстро, ещё до первых холодов. Деньги ушли не на прихоти, а на ремонт, которого квартира требовала после той самой прорванной трубы: положили плитку на кухне, заменили сантехнику, поставили нормальную варочную поверхность вместо древней плиты, которую приходилось поджигать спичками. Несколько месяцев Наталья Юрьевна подходила к посудомойке и просто стояла рядом, как возле невероятного чуда.
Полина узнала о продаже дачи не сразу. Через два дня после этого она явилась сама.
Не позвонила заранее, не предупредила — просто пришла. И уже с порога, даже куртку не расстегнув, закричала:
— Вы вообще в своём уме? Это была моя дача! Мамина! Вы её продали, а я узнаю от кого? От Светланы Павловны!
— Тебе не всё обязаны докладывать, — спокойно ответил Вадим Сергеевич.
— Что?..
— Это тебя не касается, — повторил он и посмотрел на внучку без раздражения. Именно это спокойствие оказалось страшнее крика. — Ты хоть однажды спросила, чего хотим мы? Не поставила перед фактом, не потребовала, не высказала претензию. Просто спросила.
Полина открыла рот, и Наталья Юрьевна сразу заметила, как на её лице появилось что-то чужое, не её: жёсткое, выученное, будто подсказанное Алексеем.
— У меня семья, между прочим, — сказала Полина. — У меня, может, скоро дети появятся. Эта дача была вложением в будущее! А вы что сделали? Вбухали всё в ремонт, который ещё неизвестно, успеете ли закончить! Вы же можете завтра ноги протянуть! Это выброшенные деньги, вы понимаете? Просто спустили всё в унитаз!
— Уходи, — сказала Наталья Юрьевна.
— Почему это я должна уходить? А мне что останется, можно узнать? Эти ваши ремонты вы с собой на кладбище не заберёте!
Наталья Юрьевна взяла внучку под локоть. Мягко, без грубости, но так, что спорить уже было невозможно. У самой двери Полина резко обернулась:
— Не забудьте своей Светлане поплакаться. Она бы вас тоже с удовольствием доила, я таких насквозь вижу.
Дверь захлопнулась. Наталья Юрьевна осталась стоять в прихожей, прижав ладонь ко рту, и слушала, как по лестнице быстро удаляется стук каблуков. Каблуки. Она только сейчас поняла, что внучка давно ходит на каблуках.
Вадим Сергеевич вдруг схватился за грудь и тяжело сел на кухонный табурет, жадно втягивая воздух. Наталья Юрьевна кинулась к лекарствам, дала таблетку, опустилась рядом. Они молчали. И в этой тишине было всё, чего они не произносили вслух восемнадцать лет: сначала — когда растили чужого ребёнка, ставшего для них родным; потом — когда родная девочка постепенно превращалась в чужую.
Дальше всё покатилось ожидаемо.
В день рождения Полины Наталья Юрьевна всё же отправила ей поздравление. Написала, что жалеет, если они чем-то её обидели. В ответ пришёл унылый смайлик. А спустя час — голосовое сообщение.
— Обидели! Конечно, обидели! Довольны теперь? Алексей ушёл! Ушёл, понимаете? Сказал, что я бесхребетная, что не смогла на вас повлиять. Из-за вашего идиотского ремонта я осталась одна! Совсем одна!
Наталья Юрьевна дослушала сообщение до конца.