На каждом ломте лежал ровно один кружочек колбасы. Именно один — аккуратно в середине, будто Алексей перед этим брал линейку и вымерял расстояние.
— Берите, угощайтесь, — произнёс он.
Вадим Сергеевич уже было протянул руку к тарелке, но остановился. Быстро пересчитал: восемь кусочков, четверо за столом — выходит, по два каждому. Вроде бы терпимо. Если бы не одна деталь: Полина к общей тарелке даже не тянулась, потому что Алексей заранее отложил ей положенную порцию.
— А попить у вас что-то есть? — негромко спросила Наталья Юрьевна, стараясь не выдать неловкости.
— Чай, — коротко ответил Алексей. — Сахар в шкафчике.
Ни сока, ни компота, ни хотя бы бутылки вина, хотя повод был самый что ни на есть семейный — годовщина свадьбы. Старики сидели за столом, дули на кипяток с дешёвым чайным пакетиком и всё сильнее ощущали себя не гостями, а людьми, которых пустили из одолжения.
Когда они спускались в лифте, Вадим Сергеевич тихо сказал жене:
— Знаешь, что в этом самое неприятное? Он ведь даже не просто скупой. Скупой человек хотя бы стесняется, маскирует. А этот будто живёт по какой-то внутренней инструкции.
Зато в обратную сторону подобные правила почему-то не действовали. У Натальи Юрьевны дома Алексей ел с таким размахом, что Полина опускала глаза. Салаты, горячее, нарезка — всё исчезало почти мгновенно. Под конец вечера он незаметно пихал жену локтем и шептал ей: «Попроси, пусть завернут с собой. Они же всё равно не осилят».
Один раз Наталья Юрьевна услышала это собственными ушами. Она стояла у кухонной двери с чашками в руках и уловила приглушённый голос Алексея:
— Забери ещё сыр из холодильника. Я видел, там три куска лежат.
Она так и замерла с посудой, не понимая, что сильнее поднимается внутри — стыд за внучку или тревога.
А потом была дача. И о ней нужно сказать отдельно.
Для них это был не просто участок за городом. Это была целая жизнь, разложенная по грядкам, деревьям и старым дорожкам. Больше тридцати лет Вадим Сергеевич возил саженцы на крыше старенького «Ланоса», Наталья Юрьевна таскала воду в лейке, которую они в шутку называли Люсенькой. Там росли яблони с белым наливом, вишни, груша, абрикосы — в последние годы мелкие, кислые, зато свои, родные.
Теперь супруги выбирались туда всё реже. У Натальи Юрьевны болели ноги, у Вадима Сергеевича пошаливало сердце, да и крутая лестница уже давалась тяжело. Зато Полина с Алексеем ездили почти каждую неделю.
— Мы присмотрим, бабуль, — говорила Полина. — Заодно свежим воздухом подышим.
В конце августа Вадим Сергеевич договорился с соседом, у которого была машина, чтобы тот отвёз их на дачу. Хотелось собрать хоть немного — фруктов, овощей, что останется на зиму. Поездку назначили на субботу.
Участок встретил их странной тишиной. Не той мягкой дачной тишиной, когда слышно, как шуршит листва и где-то стучит калитка. А пустотой. Деревья стояли голые. Не по-осеннему, а будто их обобрали до последнего плода: ни яблока, ни груши, ни единого абрикоса. Ветки местами были сломаны — там, где кто-то тянулся к самому верху.
— Воры?.. Господи… — едва слышно выдохнула Наталья Юрьевна.
Вадим Сергеевич ничего не ответил. Он смотрел на надломленную вишнёвую ветку — ту самую, под которой они всегда ставили раскладной столик. Когда-то Ирина играла там в карты с соседской девочкой, все смеялись, а от мангала поднимался ровный сизый дым.
Вечером удалось дозвониться до Полины.
— Так это мы собрали, — сказала она буднично, словно рассказывала, что забежала в «АТБ». — Алексей сказал: чего добру пропадать. Я варенья наварила, часть даже коллегам продала.
— Полина, — произнёс Вадим Сергеевич, и голос у него вдруг осип. — Мы ведь тоже рассчитывали. Хоть ведёрко на зиму. Ты могла бы спросить. Или привезла бы нам банку.