Сначала в нос ударил запах. Не просто сырость, а какая-то живая, тёплая, липкая влага, будто квартира сама выдыхала из-под пола. Наталья Юрьевна ещё не успела толком осмотреться, только распахнула дверь — и сразу поняла: беда. Ламинат поднялся пузырями, стены потемнели, а обои сходили широкими слоями, медленно и страшно, словно обожжённая кожа.
— Вадим, — позвала она мужа, стараясь говорить ровно. — Подойди сюда…
Вадим Сергеевич вышел из комнаты, остановился на пороге и долго смотрел молча. Потом выдохнул:
— Значит, верхние жильцы нас залили и теперь съезжают.
Случилось это в феврале. Рано утром позвонил Антон с третьего этажа — человек, который всегда куда-то бежал и всегда заранее просил прощения. Он сбивчиво объяснял: трубу прорвало ночью, он ужасно виноват, простите, конечно, страховая, может быть, что-то возместит. А если нет — ну, тогда через суд.
Что-то возместит. Или через суд. Знакомая песня.
Наталье Юрьевне было шестьдесят девять. Вадиму Сергеевичу — семьдесят три. Своё сердце он называл «двигателем с большим пробегом», а таблетки держал в старой жестяной коробочке из-под леденцов: так, говорил, они точно не потеряются. В этой квартире они прожили сорок восемь лет. И до сих пор иногда по ночам находили ладони друг друга под одеялом. Не из прежней горячности — из той тихой привязанности, которая со временем становится прочнее любой страсти.
У них была дочь. Именно была.
Ирина умерла восемнадцать лет назад. Болезнь забрала её быстро, всего за полгода. Сначала врачи ещё осторожно произносили: «шансы есть». Потом говорили всё меньше. А ближе к концу уже ничего не обещали — только встречались глазами в больничном коридоре и молча кивали. Муж Ирины, Дмитрий, исчез где-то между второй и третьей химией. На бумаге он вроде существовал: переводил алименты, присылал открытку ребёнку на день рождения. В жизни же его не было.
После Ирины осталась Полина.
Тогда Полине исполнилось девять. Теперь ей двадцать семь. Красота у неё была странная, неочевидная: не в мать, не в отца, будто внешность сложилась из случайно выигравших генов. Она работала в логистической фирме, легко вставляла в речь «флоу» и «чекнуть», а курить выходила на балкон. Однажды появилась с татуировкой на лопатке. Наталья Юрьевна промолчала, а Вадим Сергеевич, конечно, не смог удержаться.
Но в детстве Полина была совсем другой. Это важно. Она рисовала бабушке открытки со знаком бесконечности и подписывала: «У тебя ведь и так всё бесконечное, бабуль». Летом на даче засыпала в гамаке, и дед нёс её в дом на руках, хотя спина уже тогда давала о себе знать.
А потом рядом с Полиной появился Алексей.
Все звали его именно так, хотя по документам он значился Алексеем, и, если честно, это имя ему даже подходило: аккуратный, подчеркнуто воспитанный, с новеньким айфоном и полным отсутствием широты души. Не сказать, что он был просто жадным. Жадность бывает болезнью, бывает следствием нужды. У Алексея же это выглядело как продуманная система.
Первым тревожным знаком стала пицца.
Полина с Алексеем как-то позвали стариков к себе. Наталья Юрьевна с Вадимом Сергеевичем заранее купили подарок — дорогой комплект постельного белья вишнёвого оттенка. Наталья выбирала долго: всё-таки для внучки. Пришли, разделись, прошли на кухню.
На столе стояла пицца. Домашняя, с основой, раскатанной почти до прозрачности, и с сыром, натёртым так скупо, что он больше походил на редкую пыль. Уже по одному виду угощения Вадим Сергеевич понял: здесь всё было рассчитано до последней крошки.