Переслушивать его Наталья Юрьевна не стала. Ей и одного раза хватило, чтобы всё понять.
Позже, уже по ночам, когда сон не шёл, она снова и снова возвращалась к одной мысли: Полина ведь не родилась алчной. В ней не было этой холодной жадности изначально. Просто когда-то, ещё девятилетней девочкой, она устала ждать, что мама вернётся, перестала надеяться на тепло и вместо этого усвоила другое: нужно спрашивать, что ей дадут, что купят, чем компенсируют. Алексей лишь подхватил это. Он не сделал её такой — он просто воспользовался уже готовой слабостью.
А когда дачу наконец продали, всё стало до неприличия ясно. Для Алексея Полина была не любимой женщиной и не семьёй. Она была пунктом расходов, строкой в удобном расчёте. Строка исчезла — и её саму вычеркнули.
Наталья Юрьевна плакала молча, сжавшись, будто старалась стать меньше. Так она не рыдала с юности. Вадим Сергеевич опустился рядом и осторожно накрыл её плечо ладонью.
— Ничего, — тихо произнёс он. — Выстоим. Это как больной зуб: сначала дёрнет так, что света не видишь, а потом отпустит. Затянется. Куда денется…
Он сказал неправду, и она это понимала. Но неправда была мягкой, бережной, почти спасительной. Поэтому Наталья Юрьевна только кивнула, принимая эту ложь как лекарство.
На другой день пришла Светлана Павловна.
С пельменями. Домашними, аккуратно налепленными, в пакете из-под АТБ, туго завязанном таким узлом, каким завязывают люди, уверенные: внутри не стыдно нести. На ней был старенький пуховик, у которого молния цеплялась через раз.
Светлане Павловне было двадцать семь. Она работала медсестрой почти без выходных, на полторы ставки, и одна тянула двоих детей. Мужа рядом давно не было: три года назад уехал «на заработки», а потом постепенно растворился — сначала в редких сообщениях, потом и вовсе в молчании. В феврале, когда прорвало трубу, именно она первой сбежала вниз, таскала тазы, звонила в аварийную службу, не ждала просьб. Потом то яблоки приносила, то лекарства, то просто заглядывала «на пять минут» — и оставалась на час, потому что с ней в квартире становилось легче дышать.
Она выросла напротив, на той же площадке. Отец пил, мать тоже не отставала. Маленькая Светлана почти всё детство просидела у Натальи Юрьевны над тетрадками — тихая, незаметная, словно бумажный самолётик на шкафу. В то время как Полина канючила новый телефон и обижалась, если ей отказывали.
— Тётя Наталья, я вам пельменей принесла. Сами лепили, вкусные получились. Чай поставите?
Они пили чай. Светлана рассказывала о пациентке, которая называла капельницу «капелькой», а её саму — сестрой милосердия. Смеялись долго, по-настоящему, без натянутых улыбок и осторожных пауз.
Когда Светлана ушла — перед этим, разумеется, перемыв всю посуду руками, опять забыв, что в кухне стоит посудомойка, — Наталья Юрьевна негромко спросила:
— Вадим… А квартиру мы кому оставим?
Он ответил не сразу. Долго смотрел в окно, где редкий снег падал так осторожно, будто сам не был уверен, можно ли ложиться на землю всерьёз.
— Не Полине, — наконец сказал он. — Довольно. Пусть сама устраивает свою жизнь, раз мы ей, выходит, только мешали.
— Нас осудят. Скажут: родную внучку обошли, чужой женщине всё отдали.
— Да пусть говорят что хотят. Эти «люди» с нами не живут и воды в трудную минуту не подают. А Светлана — человек. Живой, нормальный. Не хоронит нас заранее и помогает не из расчёта.
— Перепишем?
— Завтра. Сразу к нотариусу.
Повисла пауза.
— И знаешь, Наталья… мне совсем не стыдно.
— Мне тоже.
За стеклом медленно кружился снег. В квартире пахло домашними пельменями и свежей краской — новым, непривычным запахом. Запахом чистоты, тишины и решения, которое наконец-то было принято.