К ним приложены акты выполненных работ — на общую сумму один миллион восемьсот тысяч гривен. Это мои личные средства, которые я вложила в ремонт этой квартиры. Плитка в ванной, каждая розетка, вся дорогая сантехника, паркет, двери, светильники — всё оплачено с моих счетов, и на каждую покупку у меня есть подтверждение.
Оксана презрительно повела плечом, скривила рот и хмыкнула:
— Ну и что? Сама виновата, что вбухивала деньги в мамину квартиру! Тебя никто не заставлял делать тут ремонт как в журнале!
— А теперь, Людмила Андреевна, посмотрите вот на это, — я достала из сумки тот самый синий договор с гербовой печатью и положила его поверх остальных бумаг. — Узнаёте? Один миллион двести тысяч гривен, полученные мной после продажи моей добрачной студии. Целевой заём. Здесь ваша подпись и ваше обязательство вернуть сумму по первому моему требованию.
Я выдержала паузу и посмотрела ей прямо в глаза.
— Любая попытка подарить, переоформить или продать квартиру, не погасив этот долг, будет выглядеть как мошенничество. Сделку можно оспорить в суде, а вместе с этим взыскать компенсацию за неотделимые улучшения. В общей сложности выходит почти три миллиона шестьсот тысяч гривен. Насколько я понимаю, ваша «элитная» квартира сейчас на рынке стоит меньше. Так что самый простой для вас вариант — добровольно передать её мне в счёт долга.
Лицо свекрови стало мертвенно-бледным. Ещё секунду назад она изображала оскорблённую невинность, а теперь эта маска сползла, и передо мной оказалась не заботливая мать, а испуганная, загнанная в угол интриганка.
— Да это вообще ничего не значит! — сорвалась она на визг, от которого, казалось, задрожали стены. — Твоя мать тогда давила на меня! Заставила подписать эту бумажку! Это не документ, а пустая писанина!
— Пустая писанина с печатью государственного нотариуса, — ровно ответила я. — Мой адвокат уже подготовил иск. У вас есть тридцать дней. Потом мы подаём заявление, и этот процесс вытащит наружу всё, что вы так старательно прятали.
Оксана резко обернулась к матери. На её лице паника мгновенно сменилась злостью.
— Мам, ты правда это подписала? — почти прошипела она. — Ты вообще соображала, во что влезаешь ради своих схем? Нет уж, сама теперь разбирайся со своими долгами и судами! Я в это болото не полезу!
Она схватила сумку со стула, вылетела из кухни и так хлопнула входной дверью, что в серванте жалобно звякнули бокалы.
И именно в эту минуту дверь снова распахнулась. На пороге возник Дмитрий — бледный, растрёпанный, с удочкой в руке и таким видом, будто бежал всю дорогу без остановки. Видимо, сестра успела дозвониться до него и пересказать всё в истерике.
— Екатерин… мам… я сейчас всё объясню, — начал он, запинаясь, судорожно переводя взгляд с меня на притихшую Людмилу Андреевну. — Мама попросила… очень попросила. Я не мог ей отказать, она же родная мать. У Оксаны проблемы, ей нужна была помощь. Я думал, потом мы как-нибудь всё решим…
— Ты думал? — я даже не повысила голос. Просто посмотрела на него, и внутри не было уже ни боли, ни слёз. Только тяжёлое, холодное презрение. — Нет, Дмитрий. Ты не думал. Все эти годы ты жил чужой волей и выполнял любое желание своей матери. А за моей спиной подписал отказ от нашего будущего. От будущего нашего сына, Артёма. Ты предал нас ради её грязной аферы.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он и сделал ко мне шаг.
— Молчи, — я остановила его резким движением ладони. — Если бы ты понимал, что значит это слово, мы бы сейчас не стояли друг против друга, как враги.
Я спокойно собрала документы, аккуратно сложила их обратно в сумку и направилась к выходу. У зеркала стоял комод. На него со звоном легла моя связка ключей от этой квартиры.
— Людмила Андреевна, время пошло, — сказала я твёрдо, глядя на её опущенные плечи. — Ровно тридцать дней. Либо мы подписываем соглашение, и квартира переходит ко мне в счёт долга, либо увидимся в суде. Мои вещи и вещи Артёма я заберу в ближайшие дни. Пока поживём у мамы.
Я вышла из подъезда и полной грудью вдохнула тёплый майский воздух. Внутри было удивительно тихо и легко, будто с плеч наконец сняли камень, который я таскала годами. Я знала точно: новую жизнь мы с сыном построим сами. Настоящую, спокойную, честную. И больше никому — ни за что — я не позволю разрушить наш мир.