Сначала ей казалось, что дел навалилось больше, чем она способна вынести. То банк, то звонки, то документы, то адвокат, то какие-то справки, которые внезапно оказывались нужны именно сегодня и никак не завтра.
Деньги за возвращённый комплект поступили на счёт спустя шесть дней — точь-в-точь, как и обещал Юрий. Сумма была не такой внушительной, как Марина втайне надеялась, но всё же её хватило, чтобы одним платежом погасить большую часть основного кредита. В отделении банка она долго смотрела на обновлённый остаток задолженности и вдруг поймала себя на улыбке. Такая улыбка сама собой появилась на лице — тихая, почти детская, от облегчения.
Девушка-менеджер, совсем молодая, с аккуратным хвостом и бейджем на груди, заметила это и с любопытством спросила:
— У вас что, выигрыш?
— Почти, — сказала Марина, убирая паспорт в сумку. — Просто ко мне вернулось то, что было моим.
Кредит, который она брала на отделочные работы, Марина тоже принялась закрывать ускоренными темпами. Каждый внесённый платёж она воспринимала как маленький отвоёванный кусочек свободы. Дома она разложила все бумаги по папкам, завела отдельную таблицу, пересчитала доходы, расходы, графики выплат и поняла: если не бросать вторую работу, то за год она сумеет почти полностью выбраться из долгов. Подработку с уборкой офисов она решила пока оставить. Не навсегда — просто до того момента, когда сможет наконец выдохнуть без тревоги.
Развод оформили неожиданно быстро.
Алексей явился в суд осунувшийся, с серым лицом, в измятом пиджаке, который будто достали из шкафа в последнюю минуту и не успели привести в порядок. Марина даже не попыталась с ним заговорить. Она сидела рядом со своим адвокатом, ровно держала спину и отвечала только тогда, когда вопросы обращались к ней.
Судья уточняла всё по порядку: есть ли дети, имеется ли спор по имуществу, заявляет ли кто-нибудь требования о разделе совместно нажитого. Детей у них не было. Общего, как оказалось, тоже почти ничего не осталось — по крайней мере такого, что Алексей решился бы вслух назвать общим.
Он отвечал сбивчиво, с паузами, то и дело бросая на Марину боковые взгляды. Казалось, он ждал, что она первой скажет что-то лишнее, вспыхнет, начнёт обвинять или оправдываться. Но она молчала. И это молчание, похоже, нервировало его сильнее любых слов.
— Требования о разделе имущества заявляете? — спросила судья, подняв глаза от бумаг.
— Нет, — поспешно произнёс Алексей, а потом, будто испугавшись собственной торопливости, кашлянул. — То есть… нет. Не заявляю. Там и делить-то нечего.
Марина посмотрела на него внимательно, почти с удивлением. Это был уже не тот Алексей, который привык распоряжаться, перебивать, давить голосом и махать руками так, будто пространство вокруг принадлежит только ему. Перед ней сидел усталый, сдувшийся человек. За несколько недель он будто постарел сразу на несколько лет.
На какую-то короткую секунду ей стало его жалко. Но тут же в памяти всплыла кухня, чужие голоса, наглое спокойствие Розы Максимовны и тот самый фартук с лимонами. Жалость исчезла так быстро, словно её и не было.
После заседания адвокат, уже на улице, объяснил Марине, почему Алексей так легко отступил.
— Он понял, что любой разговор о разделе потянет за собой всё остальное, — сказал он, застёгивая портфель. — Земля, дом, источники денег, кредиты, платежи. А ему это невыгодно. Тем более у вас на руках выписки, чеки, договоры, расписки — всё в порядке.
Марина кивнула. Она и сама это понимала, но услышать подтверждение было приятно.
— Вы редкий клиент, Марина Павловна, — адвокат усмехнулся. — Обычно люди потом бегают и ищут хоть какие-нибудь доказательства. А у вас всё разложено по датам.
— Это не редкость, — ответила она. — Это работа бухгалтера. Привычка ничего не выбрасывать.
Примерно через месяц Марина уже чувствовала себя в своей квартире не временной гостьей, а хозяйкой. Она купила светлые занавески, повесила над столом бабушкину вышивку, которую много лет перевозила из шкафа в шкаф, и поставила на подоконник несколько фиалок. Маленьких, ещё робких, но живых. От них в комнате сразу стало теплее.
С подругами, которых она долго обходила стороной из-за вечной занятости и семейных хлопот, всё вышло проще, чем она боялась. Никто не обиделся. Никто не стал читать нравоучения. Однажды они просто собрались у неё на кухне — шумной, дружной компанией. Принесли домашний пирог, банку компота, кто-то захватил сыр, кто-то конфеты. Сели вокруг стола и долго говорили обо всём: о работе, соседях, здоровье, ценах, старых знакомых и смешных случаях, которые в пересказе становились ещё смешнее.
— Маринка, ты сильная, — сказала Зинаида, её самая давняя подруга, утирая глаза после очередного приступа смеха. — Я бы, честно, так не смогла. Разревелась бы, махнула рукой и оставила им всё, лишь бы не трепать себе нервы.
Марина покрутила чашку в ладонях.
— Я тоже сначала так думала, — призналась она. — Хотелось уйти и ничего не видеть. А потом решила: с какой стати? Они же сами говорили — забирай то, на что у тебя есть чеки.
— И тебе совсем не больно было?
— Больно, — тихо сказала Марина. — Дом жалко. Он ведь хороший получался. Я там хотела мяту посадить у крыльца.
— Посадишь, — уверенно заявила Зинаида. — Только уже у себя. И мяту, и розмарин, и что захочешь.
Марина не ответила. Она посмотрела в окно. На крыше соседнего дома сидела чёрная ворона и чистила клюв о край водостока. Марина подумала, что мечты иногда заканчиваются совсем не так, как человек представлял. Но жизнь из-за этого не обрывается. Она просто меняет направление. Другие стены, другие окна, другие двери. И пусть пока не до конца ясно, куда они ведут, — это всё равно дорога.
В бывшем доме тем временем всё складывалось куда менее спокойно.
Роза Максимовна и Алексей никак не могли решить, где взять деньги на новые стеклопакеты. Когда они впервые узнали цены, у Розы Максимовны перехватило дыхание. Хорошие окна на всю гостиную стоили почти как её годовая пенсия. Варианты попроще, из дешёвого профиля, обходились ненамного меньше, а выглядели так, что на них и смотреть не хотелось.
Алексей сначала бодрился. Обещал, что всё устроит, найдёт знакомых, договорится «по-человечески», возьмёт материал дешевле, рабочих — через приятелей. Он звонил бывшим коллегам, ездил к кому-то после работы, спрашивал, уговаривал. Но в ответ чаще слышал одно и то же: либо денег просили сразу, либо советовали ждать.
— До весны дотяни, — говорили одни. — Сейчас сезон, цены задрали.
— Оформи кредит, — пожимали плечами другие.
— Какой кредит? — раздражённо отвечал Алексей. — Мне уже два раза отказали.
Пока они искали выход, пустые проёмы затянули полиэтиленом. Плёнку прибили рейками, кое-где натянули криво, где-то она провисла сразу же. Там, где полиэтилена не хватило, Алексей закрыл отверстия фанерой, которую притащил с работы. Дом, ещё недавно казавшийся красивым и новым, стал похож на недоделанный сарай: разноцветные куски, перекошенные рейки, щели, через которые тянуло холодом.
Ночами плёнка вздувалась от ветра, хлопала, шуршала, будто кто-то снаружи ходил вдоль стен и трогал её руками. Роза Максимовна просыпалась среди ночи, садилась на кровати и прислушивалась: не лезет ли кто-нибудь в дом, не отрывает ли рейки, не скрипит ли дверь.
Соседи, конечно, всё видели.
Галина Юрьевна, та самая любопытная соседка, которая в день отъезда Марины выглядывала из-за забора, теперь почти каждое утро выходила к калитке с ведром или веником и непременно задерживалась. Стояла, рассматривала дом, щурилась, качала головой. Делала вид, будто просто отдыхает.
— Роза Максимовна, — однажды протянула она сладким голосом, — а что же вы окна не ставите? Холод ведь скоро совсем прижмёт.
— Поставим, — процедила Роза Максимовна. — Ждём материалы.
— Материалы, значит… Понятно. А то у нас тут один мастер рассказывал, будто вы рабочих прогнали.
— Никого я не прогоняла. Сами ушли.
— Ну да, — кивнула Галина Юрьевна с видом полного понимания. — Вместе с окнами.
И, довольная собственной колкостью, отправилась обратно к себе пить чай.
К декабрю в доме стало по-настоящему промозгло. Холод не просто чувствовался — он жил внутри стен. Он пробирался из углов, стелился по полу, застревал в постели, прятался в рукавах кофт. Электрообогреватель, который Алексей выпросил у знакомого, работал в гостиной почти без перерыва. Он гудел, потрескивал, нагревался, но справлялся плохо. Тёплый воздух рассеивался быстрее, чем успевал наполнить комнату.
Зато счёт за электричество вырос так, что Роза Максимовна, увидев квитанцию, долго сидела молча и только шевелила губами, пересчитывая цифры.
Теперь она ходила по дому в трёх кофтах сразу, в шерстяных носках, натянутых поверх обычных, и в том самом лимонном фартуке. Фартук, к её собственному удивлению, оказался удобным и плотным. Он закрывал грудь и живот, не давал сквозняку пробираться под одежду. Снимать его Роза Максимовна не спешила.
В тот вечер она сидела в кресле возле обогревателя, укрыв ноги пледом. На коленях лежала вязаная шаль, на столе остывал чай. В оконном проёме медленно ходила туда-сюда натянутая плёнка, будто дышала. Алексей мерил комнату шагами, сунув руки в карманы.
— Хватит туда-сюда таскаться, — не выдержала Роза Максимовна. — От тебя уже в глазах рябит.
— Мам, ну что мне делать? — Алексей остановился посреди комнаты. — Зарплата только пятого, а за свет уже пришло. Там сумма такая, что…
— Что делать, что делать, — передразнила она. — В доме мужик есть или нет? От тебя пользы — как от этой фанеры. Отец твой сразу бы придумал, где взять и как выкрутиться.
— Мам, ты сама говорила, что Марина ничего не сообразит.
— Говорила, — резко бросила Роза Максимовна. — И что? Надо было лучше думать. Надо было подсунуть ей какую-нибудь бумагу, чтобы она заранее от всего отказалась. А ты позволил ей таскать свои папки, чеки, выписки. Сидела она с ними, как курица над яйцами, а ты только глазами хлопал.
— Я думал, она не станет…
— Вот именно, что ты думал! — перебила мать. — Головой думать надо было. Я тебе сколько раз говорила: жену надо выбирать спокойную, мягкую, чтобы слова поперёк не сказала. А ты кого привёл? Бухгалтера! Да она каждую копейку видела, каждую бумажку берегла. Тут не надо быть гением, чтобы потом всё сложить.
Алексей сжал губы.
— Ты сама хотела, чтобы она платила за стройку. Говорила: добрая, работящая, не откажет.
Роза Максимовна прищурилась.
— Хотела. А ты зачем с разводом поторопился? Надо было дождаться, пока всё оформится как следует. Потерпел бы немного.
— Я тебя слушал!
— Ты меня слушаешь только тогда, когда тебе удобно, — отрезала она. — А как отвечать за последствия — сразу мать виновата.
Они замолчали.
В комнате слышалось только гудение обогревателя, шуршание полиэтилена и тонкий протяжный свист где-то в щели у стены. Алексей опустился на край дивана, провёл ладонями по лицу и некоторое время сидел неподвижно. Потом произнёс глухо, не поднимая глаз:
— Мам… мне вчера звонили.
— Кто ещё? Марина?
— Нет. Галина Юрьевна. Соседка.
Роза Максимовна насторожилась.
— И что ей надо?
— Сказала, что видела Марину в посёлке. Та приезжала на машине. Остановилась у забора, постояла немного и уехала.
— Зачем приезжала? — Роза Максимовна подалась вперёд.
— Не знаю. Галина говорит, она долго на дом смотрела. Потом достала из сумки какой-то листок или конверт, опустила в почтовый ящик и уехала.
В комнате стало ещё тише.
— Какой конверт? — медленно спросила Роза Максимовна.
— Понятия не имею.
Они оба одновременно повернули головы в сторону прихожей. На тумбочке у входной двери с утра лежала почта, которую Алексей так и не разобрал. Сверху виднелись рекламные листовки и квитанции.
— Принеси, — коротко приказала Роза Максимовна.
Алексей поднялся, вышел в прихожую. Там зашуршала бумага. Он перебрал листки, отложил квитанции, потом вернулся в гостиную с белым конвертом в руке. Марки на нём не было. Только одно слово, написанное ровным, аккуратным почерком.
— Тут написано: «Алексею», — сказал он.
— Открывай, — почти прошептала Роза Максимовна. — И читай вслух.
Он несколько секунд вертел конверт, будто тот мог обжечь пальцы. Потом разорвал край, достал сложенный пополам лист и развернул. Глаза быстро пробежали первые строки. Лицо его изменилось. Сначала напряглось, потом побледнело.
— Ну? — Роза Максимовна не выдержала. — Что там? Почему молчишь?
Алексей медленно поднял на неё взгляд. В этом взгляде не было прежней злости, привычного раздражения или обиды. Там была растерянность — тяжёлая, почти детская. Так смотрит человек, который вдруг понял: он считал партию законченной, а на самом деле пропустил самый важный ход.
— Мам, — хрипло сказал он. — Ты точно помнишь, что подписывала тогда у нотариуса?
— Что значит — что? — нахмурилась Роза Максимовна. — Что сказали, то и подписала. Что земля моя.
— Здесь не только про землю.
— А про что?
Алексей снова опустил глаза на лист.
— Про дом. Про то, что строительство велось на кредитные деньги. И про то, что банк уже направил запрос.
Роза Максимовна резко выпрямилась.
— Какой ещё запрос?
— Не знаю, — он провёл пальцем по строке, будто надеялся, что буквы изменятся. — Тут указан номер телефона. И внизу приписка.
— Какая приписка? Говори уже нормально!
Алексей не ответил сразу. Он аккуратно сложил лист обратно, вложил его в конверт и положил на стол рядом с чашкой остывшего чая.
— Давай я сначала сам позвоню, — сказал он после паузы. — А ты… ты лучше ещё один плед накинь. Похоже, быстро это не закончится.
— Алексей! — Роза Максимовна стукнула ладонью по подлокотнику. — Что там написано?
Но он уже набирал номер.
За окном, в тёмном прямоугольнике недоделанного проёма, полиэтилен вдруг раздулся от порыва ветра и громко хлопнул по рейкам. Резко, сухо, почти насмешливо — будто кто-то снаружи ответил вместо него.