— Ты здесь вообще никто, — отрезала Тамара Юрьевна, распахнув дверь шире и уперев сухие руки в бока.
Я стояла перед её квартирой в медицинской маске и всё равно чувствовала, как смрад просачивается сквозь ткань, забивает нос, горло, будто оседает на языке. За её спиной что-то шевельнулось, тяжело сопя. Потом глухо стукнуло в стену.
— Тамара Юрьевна, — я старалась говорить спокойно, хотя меня уже мутило. — Жалуюсь не только я. Весь подъезд задыхается.
Она презрительно фыркнула.
— Весь подъезд всегда чем-то недоволен. То дети им шумят, то собаки лают, то чужой ужин пахнет не так. Молодые нынче ко всему придираются.
А ведь до этого кошмара мы с Даниилом жили вполне счастливо. Не роскошно, конечно, но по-настоящему мирно. У нас была обычная двухкомнатная квартира на окраине Киева: старый дом, тесная кухня, длинный узкий коридор и балкон, где летом почти каждый день висело бельё. Зато это было наше жильё. Мы сами выбирали обои, сами привезли шкаф из магазина, сами собирали кровать и успели десять раз поругаться из-за каждой криво вставшей детали.
Тогда Даниил, вытирая пот со лба, сказал:
— Если эта кровать выдержит нашу сборку, то выдержит вообще всё.
Кровать и правда оказалась крепкой. А вот наши нервы — нет.
Я работала провизором в аптеке возле метро. Целыми днями объясняла покупателям, чем одни таблетки отличаются от других, искала мази, капли и сиропы, слушала бесконечные истории про давление, бессонницу и боли в спине. Даниил водил автобус. Домой он часто возвращался выжатый, с красными глазами. Иногда даже куртку снять не успевал: садился на кухне, клал голову на сложенные руки и засыпал прямо за столом.
Но по вечерам мы всё равно находили друг для друга немного тепла.
Я готовила ужин — без изысков: гречку с котлетами, макароны с курицей, картошку с грибами. Даниил почти всё заливал сметаной и утверждал, что без неё еда «не считается едой». Потом мы перебирались на диван. Он вытягивал ноги, я устраивалась у него на плече, и мы включали старые фильмы или какой-нибудь сериал. Иногда Даниил засыпал раньше меня, а я ещё долго сидела рядом и слушала его ровное дыхание.
У нас были свои маленькие ритуалы. По субботам мы ходили в кино. По воскресеньям гуляли в парке. Если я задерживалась на смене, Даниил встречал меня у метро с горячим кофе.
Ничего особенного. Просто тихая жизнь, в которой было уютно.
Потом в подъезде появился запах.
Сначала мы решили, что где-то прорвало канализацию. Потом подумали, что в подвале сдохла крыса. Но через пару дней стало ясно: это не обычная авария и не мелкая неприятность. Вонь начала просачиваться в квартиру. Она цеплялась за занавески, впитывалась в одежду, оставалась в волосах.
Я перестала спокойно готовить. Мы закрывали кухонную дверь, затыкали щель снизу мокрым полотенцем, ставили на плиту кастрюлю с водой и лимонными корками. Даниил однажды принёс несколько пачек соды и расставил блюдца по углам.
— Вдруг хоть немного перебьёт, — сказал он.
Не перебило.
Мы ели молча, стараясь не встречаться взглядами. Даже свежий горячий суп отдавал этой мерзостью. Я подносила ложку ко рту и вместо картошки с морковью чувствовала вкус сырой гнили и тухлой земли.
Однажды Даниил купил по дороге домой жареную курицу. Обычно я бы обрадовалась, но он только раскрыл пакет, как меня вывернуло прямо в раковину.
— Юлия, ты чего? — испугался он.
Я стояла, вцепившись пальцами в край столешницы, и плакала от тошноты.
— Не знаю.
— Ты беременна?
— Нет.
Он уже открыл рот, будто хотел пошутить, но передумал. Молча завязал пакет и вынес его на балкон.
Спать мы начали с приоткрытым окном, даже когда на улице заметно похолодало. Ночью я просыпалась от стужи, натягивала одеяло до подбородка и видела, как Даниил лежит на самом краю кровати, свернувшись комком. Он кашлял, но делал вид, что всё нормально.
Одежду приходилось стирать почти ежедневно. Запах каким-то образом въедался даже в чистые вещи. На работе одна коллега осторожно спросила:
— Юлия, у тебя дома что-то случилось? От тебя пахнет… ну, как будто с фермы.
Я покраснела и соврала, что, наверное, проблемы с мусоропроводом.
Мне было ужасно стыдно, хотя моей вины в этом не было ни капли.
Хуже всего оказалось другое: квартира перестала быть местом, куда хочется возвращаться. Мы приходили домой и первым делом думали не об отдыхе, не об ужине, не о душе, а о том, как продержаться до утра.
В первый раз к Тамаре Юрьевне я пошла одна. Даниил был на смене. Я специально дождалась утра, надела маску и поднялась на этаж выше. Перед её дверью простояла, наверное, несколько минут: никак не могла заставить себя постучать.
Тамара Юрьевна жила одна. Ей было шестьдесят восемь, но она всегда заявляла, что старой себя не считает. Невысокая, жилистая, с крашеными рыжеватыми волосами и острым подбородком, она могла часами торчать возле подъезда и обсуждать каждого жильца.
О молодых она обычно говорила:
— Адские исчадия.
Я постучала. За дверью послышались шаги. Потом кто-то тяжело топнул. Открывать она не спешила.
— Кто там? — наконец спросила она.
— Это я, Юлия, из квартиры снизу.
— И чего надо?
— Тамара Юрьевна, я хотела уточнить… У вас с канализацией всё нормально?
Дверь приоткрылась на узкую щель. В этой щели показался один настороженный глаз.
— А что с ней должно быть?
— Просто запах очень сильный. У нас в квартире почти невозможно находиться.
— У меня ничем не пахнет.
— Может, вы уже привыкли и не замечаете?
Она рывком открыла дверь шире.
— Ты это к чему сейчас ведёшь?
— Я не хочу вас обидеть. Просто вдруг где-то протечка, мусор или ещё что-то…
— У меня чистота. Я каждый день убираю.
Из глубины квартиры доносились странные звуки. Сначала я решила, что там скребётся кошка. Но потом услышала тяжёлое сопение. Что-то с силой ударилось о стену.
Бум.
Я невольно заглянула ей за плечо.
— У вас кто-то есть?
— Не ваше дело.
— Я просто услышала…
— Тебе показалось. И вообще, не смей мне указывать.
Вот тогда она и бросила, что я здесь никто, а после, словно окончательно закрывая разговор, заявила про весь подъезд и про то, что молодые нынче ко всему придираются.
Но настоящий ужас начался позже.
В ту ночь я проснулась не от крика, не от грохота и даже не от кошмара. Меня выдернула из сна чудовищная вонь. Первой мыслью было, что Даниил просто сильно испортил воздух: днём я как раз кормила его гороховым супом. Но уже через несколько секунд стало ясно — никакой гороховый суп в мире не мог дать такой запах.
В комнате будто одновременно сгнило сырое мясо, мокрая тряпка и целая телега навоза. Я лежала, не двигаясь, и старалась дышать как можно реже.
— Даниил, — прошептала я. — Проснись.
Он что-то невнятно пробормотал и повернулся лицом к стене.
— Даниил, пожалуйста, просыпайся.
Глаза он открыл не сразу. Потёр лицо ладонями, сел на кровати и несколько мгновений смотрел на меня так, словно не понимал, где находится.
— Что случилось?
— Вонь.
Он втянул воздух и тут же перекосился.
— Господи…
Даниил вскочил, в темноте нащупал тапки и распахнул окно. В комнату ворвался холодный киевский воздух. С улицы потянуло бензином, мокрым асфальтом и дымом от чьей-то сигареты.
Но легче не стало.
Наоборот, запах словно ожил. Его стало больше. Он пополз по комнате густой липкой волной и ударил в горло.
— Закрой! — я закашлялась. — Закрывай скорее!
Даниил захлопнул створку и открыл дверь в коридор. Почти сразу мы оба поняли, откуда идёт смрад. Из кладовки.
Наша кладовка находилась у стены, которая граничила с квартирой Тамары Юрьевны. Раньше там пахло пылью, старой обувью и стиральным порошком. Теперь же из-за двери тянуло так, что у меня мгновенно заслезились глаза.
Даниил накинул куртку прямо поверх футболки и вышел на лестничную площадку. Через минуту я услышала его голос:
— Да что же это такое?!
Подъезд уже проснулся. На втором этаже хлопнула дверь. Кто-то закричал:
— Люди, открывайте окна!
— Какие окна? Тут дышать нечем!
— Это снова от старухи!
— Тамара Юрьевна! Вы слышите? Откройте дверь!
По лестнице кто-то поднимался, надсадно кашляя. Потом раздался глухой удар — похоже, сосед стукнул кулаком по её двери.
Я вышла из квартиры, замотав лицо полотенцем. Даниил стоял посреди площадки и смотрел на дверь Тамары Юрьевны. Из-под неё тянулась узкая тёмная полоска какой-то грязи.
— Ты видишь это? — спросил он.
Я молча кивнула.
Снизу, с первого этажа, доносилась ругань двух женщин. Одна требовала немедленно звонить в полицию, другая кричала, что уже связалась с управляющей компанией. На лестнице стоял такой шум, будто одновременно проснулся весь дом.
И вдруг за дверью Тамары Юрьевны что-то тяжело заворочалось.
А потом прозвучало низкое, глухое:
— Хрю-у-у…
Я медленно повернулась к Даниилу.
Он тоже это услышал.
— Ты слышала? — тихо спросил он.
Я не ответила. Только сильнее прижала полотенце к лицу и снова посмотрела на дверь, из-под которой продолжала тянуться тёмная грязная полоска.