Рабочий осторожно, почти извиняюще, освободил рукав из её пальцев и вопросительно глянул на Юрия. Тот без спешки подошёл ближе, держа под мышкой плотную папку с документами, и остановился прямо перед Галиной Юрьевной.
— Доброе утро, хозяйка, — произнёс он спокойно. — Юрий Сергеевич Мирный. Занимаюсь установкой окон, входных и межкомнатных дверей, ворот. Это моя бригада. Мы приехали выполнить демонтаж по заявлению заказчика.
— Какого ещё заказчика?! — голос Галины Юрьевны сорвался на визг. — Заказчик здесь я! Дом мой!
— Дом действительно ваш, — не стал спорить Юрий. — Фундамент, стены, крыша, участок — всё остаётся там, где было. На это никто не претендует. Но оконные блоки, двери и ворота приобретала и оплачивала Марина Павловна Лаврова. Вот договоры, квитанции, акты приёмки. Все бумаги оформлены на неё. По её письменному обращению мы снимаем изделия и забираем их на склад.
— Какие ещё бумаги?! Какие квитанции?! — Галина Юрьевна даже отступила на шаг, будто папка в его руках могла её ударить.
Юрий раскрыл папку, вынул несколько листов и развернул их так, чтобы она могла увидеть строки и подписи.
— Вот, пожалуйста. Сто двенадцать тысяч гривен за стеклопакеты. Сорок восемь тысяч за входную дверь. Тридцать шесть тысяч за межкомнатные. Шестьдесят тысяч за автоматические ворота с приводом. Можете сверить подписи, даты, печати.
Галина Юрьевна сначала раскрыла рот, потом резко сомкнула губы, затем снова попыталась что-то сказать. Но слов не нашлось. Взгляд заметался по листам, по лицам рабочих, по Марине, как у человека, которого застали там, где он никак не ожидал быть пойманным.
— Алексей! — наконец выкрикнула она. — Алексей, вызывай полицию!
— Сейчас, мам, сейчас, — Алексей судорожно полез в карман за телефоном. Пальцы у него так дрожали, что он никак не мог ухватить аппарат. — Марина, ты об этом пожалеешь! Слышишь? Я тебе обещаю, пожалеешь!
— Вызывайте, — Юрий лишь слегка повёл плечом. — Пусть приезжают. Я покажу им весь пакет документов. Только имейте в виду: полиция не решает имущественные споры между родственниками. Им объяснят то же самое: вещь принадлежит тому, кто её оплатил, если нет договора дарения или передачи другому лицу. Мы ничего не крадём, не ломаем, не увозим тайком. Всё происходит открыто, при свидетелях, с накладными и актом.
Алексей замер, прижав телефон к уху. Выражение его лица менялось одно за другим: сначала раздражение, затем недоумение, потом злость, а следом — растерянная беспомощность. Марина слишком хорошо знала этот взгляд. Именно так он смотрел, когда на работе не мог объяснить начальству собственную ошибку и начинал искать виноватых вокруг.
— Подожди, — пробормотал он уже тише. — Марин, ну давай нормально поговорим. Зачем всё это при людях? Мы же не чужие.
— Не чужие? — переспросила она. — А вчера ты сказал, что мы просто соседи.
— Да я же… сгоряча сказал.
— Сгоряча ты заранее подал заявление на развод? Во вторник? И землю на мать тоже сгоряча оформил?
Алексей отвёл взгляд в сторону и ничего не ответил.
В этот момент к крыльцу подошёл один из рабочих.
— Юрий Сергеевич, внутри с чего начинаем?
Юрий кивнул в сторону дома:
— С гостиной. Большие стеклопакеты снимайте вдвоём, аккуратно. Потом спальни, затем кухня. Не торопитесь, главное — без повреждений.
— Нет! — Галина Юрьевна рванулась наперерез, раскинув руки. — Нет, туда нельзя! Там мебель! Там мои вещи!
— Вашу мебель никто не тронет, — терпеливо сказал Юрий. — Мы снимаем только оконные конструкции, дверные полотна с коробками и секции ворот. Всё остальное останется на своих местах. Отойдите, пожалуйста, людям нужно пройти.
Она отступила. Не потому, что согласилась, а потому, что тело словно само перестало её слушаться. Галина Юрьевна прислонилась к стене, приоткрыв рот, и смотрела, как мимо неё двое мужчин осторожно несут тяжёлую раму, обёрнутую защитной плёнкой.
Марина вошла следом. Ей хотелось увидеть всё своими глазами — не из мести, нет, а чтобы окончательно поверить: она действительно возвращает себе хоть что-то из того, что у неё пытались забрать.
Гостиная всегда была самой красивой комнатой в доме. Просторная, светлая, с большими окнами почти во всю стену. Когда-то Марина долго выбирала эти стеклопакеты, спорила с замерщиком, сравнивала профили, читала отзывы по ночам. Теперь проёмы зияли пустотой, и с улицы сразу потянуло влажным осенним холодом. Лёгкая штора, которую она подбирала почти два месяца, вздувалась и трепетала, будто флаг на ветру.
Галина Юрьевна влетела в дом следом, запнулась на пороге и вцепилась в косяк, чтобы не упасть.
— Марина! Ты понимаешь, что творишь? Ты же дом разоряешь! Здесь зимой жить будет невозможно!
— Тогда поставите новые, Галина Юрьевна, — ровно ответила Марина.
— Что? — свекровь замерла.
— Вы вчера сами сказали: забирай только то, на что есть чеки. Я именно это и делаю. Чеки у меня. Документы тоже. Дом по бумагам принадлежит вам, вы теперь хозяйка. Значит, и окна поставите сами. Хорошие, качественные, дорогие. Вы же у нас теперь обеспеченная женщина.
— Да что ты несёшь… — прошипела Галина Юрьевна, побледнев ещё сильнее. — Я тебя в этот дом пустила. Как родную приняла. Крышу над головой дала.
— Крышу оплачивала я, — тихо произнесла Марина. — Но за неё не переживайте, крышу я с собой не унесу. Мне чужого не нужно.
Галина Юрьевна хотела возразить. Уже даже подняла палец, уже набрала воздуха, но фраза так и не сложилась. Она несколько секунд беззвучно шевелила губами, потом резко развернулась и вышла на крыльцо. Оттуда почти сразу донёсся её пронзительный голос:
— Алексей! Сделай хоть что-нибудь! Ты мужчина или кто?
— Мам, а что я сделаю? — растерянно отозвался он. — У неё документы. Я же говорил, надо было и чеки забрать, а ты сказала: зачем, она не сообразит.
— Это я сказала?! — взвилась Галина Юрьевна. — Это ты уверял, что она ни до чего не додумается!
Марина невольно прислушалась к их перепалке. И вдруг поймала себя на улыбке. Не злой, не торжествующей. Просто два человека, которые ещё вчера чувствовали себя победителями, теперь ссорились между собой, как дети, разбившие чужую чашку и пытающиеся свалить вину друг на друга.
К десяти утра рабочие уже выносили последнюю балконную дверь — ту самую, с зеркальным стеклом, которую Марина когда-то особенно любила. Она проводила её взглядом до самого грузовика. Дверь аккуратно поставили внутрь кузова и закрепили ремнями.
Машина была заполнена почти наполовину. Оконные блоки лежали ровными рядами, переложенные картоном. Межкомнатные двери стояли у борта, затянутые стяжками. Секции ворот заняли всю заднюю часть кузова. Рабочие действовали слаженно и спокойно, будто выполняли обычный заказ, а не разрушали чей-то тщательно выстроенный обман.
Дом выглядел странно — пустым, осиротевшим, растерянным. На месте окон темнели проёмы, вместо дверей зияли открытые прямоугольники. Снаружи он напоминал недостроенную коробку, хотя внутри всё ещё оставалась мебель, ковры, занавески, посуда в шкафах. Сквозняк свободно гулял из комнаты в комнату, шуршал бумагами, поднимал уголки коврика, раскачивал шторы. На земле во дворе валялся кусок снятой проводки, а там, где ещё недавно были ворота, теперь открывался широкий просвет на дорогу.
Юрий подошёл к Марине с бланком в руках.
— Марина Павловна, подпишите акт. Здесь указано, что имущество демонтировано по вашему заявлению и передаётся на склад. Деньги за возврат перечислят в течение недели. Остаток по договору закроет заказчик.
Она взяла ручку. Подпись вышла ровной. Рука не дрогнула.
— Спасибо вам, Юрий Сергеевич.
— Не за что, — он мягко улыбнулся. — Вы всё сделали сами. Я только помог довести дело до конца.
— Нет, — Марина покачала головой. — Если бы вы вовремя не сказали про документы и чеки, я бы сейчас просто сидела и плакала.
— Берегите себя, — ответил он. — Если ещё что-то понадобится — звоните.
Рабочие забрались в кабину. Мотор низко загудел. Грузовик медленно развернулся, выехал за пределы двора и покатил по дороге. Марина стояла и смотрела ему вслед, пока кузов не исчез за поворотом.
Только после этого она вернулась в дом.
В прихожей было холодно. С вешалки она сняла свою куртку, с гвоздя — шарф. У стены стояла коробка, которую она собрала ночью, почти на ощупь, стараясь не шуметь. Внутри лежали две кофты, старый фотоальбом, бабушкина шкатулка и любимая чашка с тонкой трещинкой у ручки. Больше ей отсюда ничего не хотелось брать.
В коридоре её ждала Галина Юрьевна. Она стояла, плотно скрестив руки на груди, и мелко дрожала — то ли от сквозняка, то ли от бешенства. Халат распахнулся, под ним виднелась ночная рубашка.
— Ты за это ответишь, — хрипло сказала она. — Я подам на тебя в суд.
— Подавайте, Галина Юрьевна, — Марина произнесла это спокойно, почти мягко. — У меня все документы на руках. Даже интересно будет послушать, что именно вы собираетесь доказывать. Что я не дарила вам стеклопакеты?
— Ты мне жизнь разрушила.
— Нет, — Марина медленно покачала головой. — Вы сами её такой сделали. Я лишь забрала своё.
Она обошла свекровь стороной — так обходят лужу, чтобы не испачкаться, — и вышла на крыльцо.
Во дворе стоял Алексей. Плечи его опустились, руки безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на пустой проём, где ещё утром стояли ворота. В его лице появилось что-то детское, обиженное, почти жалкое.
— Марин, — тихо позвал он. — Подожди. Давай хотя бы поговорим по-человечески.
— Поговорим, Алексей, — ответила она, не останавливаясь. — Через адвоката. Теперь мне так удобнее.
— Какого ещё адвоката? Мы же свои люди.
— Были, — сказала Марина и направилась к калитке.
За забором, у обочины, уже стояло такси. Она заказала его ещё из кухни, пока рабочие снимали последние двери. Водитель, пожилой мужчина в клетчатой кепке, вышел из машины и открыл багажник. Марина поставила внутрь коробку, придержала её ладонью, будто там лежало что-то хрупкое, и села на заднее сиденье.
— Куда поедем? — спросил водитель, взглянув на неё в зеркало.
Она назвала адрес своей квартиры. Маленькой бабушкиной однокомнатной квартиры на третьем этаже старой пятиэтажки. Квартирантов Марина предупредила ещё в понедельник, что жильё понадобится ей к первому числу, но, к счастью, они согласились освободить его раньше. Один из них даже отнёсся с пониманием и сказал, что как раз давно присматривал вариант ближе к работе.
Машина тронулась. Марина обернулась.
В заднем стекле виднелся дом с чёрными пустыми глазницами вместо окон. На крыльце стояли две фигуры — одна выше, другая ниже. Они не двигались, будто кто-то поставил их там и забыл.
Соседка справа, Галина Юрьевна из соседнего двора, высунулась из-за забора и проводила такси долгим, жадным до подробностей взглядом. Марина заметила, как та покачала головой и что-то сказала мужу, который вышел следом. К завтрашнему утру об этой сцене будет знать весь посёлок.
Квартира встретила Марину запахом пыли, закрытых окон и чужого стирального порошка. Квартиранты съехали аккуратно: пол был подметён, мусор вынесен, на подоконнике остался только горшок с геранью. На кухонном столе лежала записка. Марина прочитала её, чуть улыбнулась и убрала на полку.
Она поставила чайник, нашла в шкафчике старую пачку заварки, достала свою чашку с трещинкой и села за стол. Горячий чай пах терпко и немного горчил. Марина обхватила чашку ладонями и впервые за двое суток смогла вдохнуть полной грудью.
В квартире было тихо. Даже слишком тихо после последних недель в чужом доме, где за стеной кашляла свекровь, по лестнице тяжело ходил муж, а любое её движение будто оценивали и взвешивали. Здесь же слышно было только, как тикают старые часы на стене да тихо гудит холодильник.
Эта тишина казалась непривычной. В ней было много пустоты. Но в этой пустоте помещалось всё сразу: усталость, горечь, облегчение и слабая, едва заметная надежда.
В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Алексея. Марина смотрела на звонок, пока он не оборвался. Через минуту пришло сообщение. Она не стала его открывать. Просто положила телефон экраном вниз и допила чай.
Следующая неделя прошла в непрерывных хлопотах.