Телефон вдруг коротко задрожал на столе. Писал Дмитрий:
«Я поговорил с мамой. Она говорит, что ей очень обидно. Мол, приехала к нам с добром, а её тут чуть ли не выгоняют. Уже чемодан собирает».
Я перечитала сообщение один раз, потом второй — и просто отложила телефон. Отвечать не стала. Минут через десять пришло следующее:
«Ты ведь понимаешь, что я оказался между вами? Мне тоже нелегко».
Тогда я всё-таки набрала ответ:
«Ты не между нами, Дмитрий. Ты либо мой муж и отец Алины, либо всё ещё мальчик, который боится расстроить маму. Определись. Я не требую выставлять её на улицу. Я хочу только одного — чтобы наша спальня снова была нашей. Это обычная просьба, а не измена твоей матери. Это наше жильё, а не временный приют для всех родственников».
После этого он замолчал до самого вечера.
Поздно ночью, когда Алина наконец уснула в маленькой кроватке, которую мама раздобыла у соседки, я долго лежала без сна. Думала уже не о Галине Сергеевне. Думала о Дмитрии. О том, как он стоял в прихожей, растерянный, не зная, куда деть глаза.
Вспоминала, как он спокойно сверлил нашу дверь, устанавливая замок ради удобства своей матери, и даже не посчитал нужным спросить моего мнения. Как за все эти шесть дней ни разу не произнёс: «Марина, ты права, я на твоей стороне». Не потому что был уверен в обратном. А потому что боялся сказать это вслух.
И тогда до меня дошло: проблема была не только в свекрови. Галина Сергеевна просто стала тем самым толчком, который высветил всё, что давно пряталось в Дмитрии. Его нерешительность. Его страх перед матерью. Его готовность отодвинуть меня и ребёнка на второй план, лишь бы не вступать с ней в открытый спор.
От этой мысли мне стало по-настоящему не по себе. Даже не за себя — за Алину. За то, что она может расти рядом с отцом, который в трудный момент предпочитает спрятаться за молчание и сделать вид, будто ничего не происходит.
Утром Дмитрий позвонил сам. Голос у него был хриплый, усталый, будто он не спал всю ночь.
— Марин, я отвёз маму на вокзал. Она уехала. Замок сегодня сниму. Её вещи из спальни уберу в гостиную, на диван. Возвращайся домой.
Я помолчала и спросила:
— Это ты решил? Или она тебе разрешила так сделать?
На другом конце повисла пауза.
— Я, — наконец сказал он. — Сам.
— Тогда приезжай вечером к маме. Поговорим. Без Алины.
Он приехал после работы. Мы сидели на маминой кухне, перед нами остывал чай. Мама, поняв, что разговор будет тяжёлым, ушла в комнату и нарочно включила телевизор погромче, чтобы не мешать. Дмитрий всё время смотрел на скатерть. Я — на него.
— Ты вообще понимаешь, что именно меня испугало? — спросила я.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Понимаю. Я растерялся.
— Нет, Дмитрий. Ты не просто растерялся. Ты почти неделю изображал, что всё в порядке. Ты позволил своей матери занять нашу спальню и вытеснить нас оттуда. Ты поставил замок. Ты промолчал, когда она закрыла эту дверь передо мной. Ты выбрал человека, который нарушал наши границы, а не жену и маленькую дочь. И как мне после этого снова тебе доверять?
Он долго молчал. Потом всё же посмотрел на меня.
— Я правда не осознавал, что для тебя это настолько серьёзно. Мне казалось… ну, потерпим немного, мама поживёт и уедет. Я думал, ничего страшного. Прости меня.
Я слушала и пыталась понять, что слышу — настоящее раскаяние или просто слова, которые он считал нужным сказать, чтобы поскорее вернуть всё «как раньше».
— Дмитрий, я вернусь, — сказала я наконец. — Но только при одном условии. Больше никаких месячных приездов твоей мамы. Пусть приезжает на выходные, на пару дней, максимум на три. Но жить у нас неделями и устанавливать свои порядки она не будет. И если ты ещё хоть раз решишь что-то подобное за моей спиной — поставишь замок, отдашь нашу комнату, изменишь правила в нашем доме, не спросив меня, — я соберу вещи уже насовсем. Ты меня понял?
Он сжал губы и кивнул.
— Понял.
Домой я вернулась на следующий день. На двери спальни замка уже не было. Только четыре маленькие дырки от шурупов напоминали о том, что он вообще существовал. Я снова поставила люльку Алины рядом с нашей кроватью, разложила детские вещи по местам, убрала из углов чужие сумки и пакеты.
На кухне появился электрический обогреватель — Дмитрий купил его в тот же день, когда проводил мать. Холодильник мы вместе передвинули в угол, чтобы его свет больше не бил прямо в лицо тому, кто спит на диване.
Прошло полторы недели. Галина Сергеевна звонила Дмитрию каждый день. Иногда он включал громкую связь, и до меня долетали обрывки её жалоб:
— …неблагодарная она у тебя, сынок. Я ведь к ней от чистого сердца…
— Мам, давай не будем снова это обсуждать.
— …а что, правда неприятна? Я помочь хотела, а она меня из дома выдавила…
— Никто тебя не выдавливал.
— …смотри, сынок, она тебе скоро на шею сядет…
Дмитрий каждый раз морщился, уставало тёр переносицу, но разговор не обрывал. Я молчала и не вмешивалась. Это была его мать. Значит, ему самому и нужно было учиться проводить с ней границы.
На десятый день после её отъезда я стояла в спальне у окна и смотрела во двор. Алина мирно спала в люльке. Дмитрий был на работе. В комнате было спокойно и тепло, пахло детским кремом, чистым бельём и чем-то домашним, почти забытым за те нервные дни.
И вдруг я поняла: мне стало легче, но радости внутри не было. Скорее появилось ощущение, будто в чём-то важном прошла трещина. Мы её замазали, закрыли сверху, сделали вид, что поверхность снова ровная. Но сама трещина никуда не исчезла.
Теперь она оставалась между нами. Между мной и Дмитрием. Между мной и его матерью. Между тем, какой я представляла себе семью, и тем, какой она оказалась в реальности.
Сумеем ли мы жить дальше с этим знанием — я не понимала. Но одно знала совершенно точно: если Галина Сергеевна ещё раз появится на пороге с фразой, что приехала «помогать», я встречу её спокойно и скажу:
— Спасибо, мы справляемся сами.
А если Дмитрий снова не найдёт в себе сил произнести то же самое, значит, трещина с самого начала была куда глубже, чем мне хотелось верить.