Обычная злость вспыхивает резко и так же быстро выгорает. А это было совсем иное — ровное, ледяное, почти ясное чувство. Понимание. Вдруг до меня дошло: в собственной квартире я больше не хозяйка, а временная постоялица.
Получалось, что возможность войти в нашу спальню теперь решалась не мной и не Дмитрием, а ключом в руках пожилой женщины. Мой муж при этом не возразил ни разу. Моя новорождённая дочь мёрзла, а я не могла защитить даже её, потому что чья-то «помощь» почему-то оказалась важнее здоровья ребёнка.
Я взяла телефон и позвонила маме.
— Мам, привет. Мы с Алиной можем у тебя немного пожить? Я всё объясню позже.
Мама не стала засыпать меня вопросами. Видимо, ей хватило моего голоса.
— Приезжай, — сказала она сразу. — Когда?
— Сегодня.
На сборы ушло не больше пятнадцати минут. Я бросала в сумку всё, что могла взять быстро: вещи Алины, свою одежду из спортивных сумок, которые стояли за диваном, документы из комода. То, что осталось в запертой спальне, я решила оставить там. Заберу потом. Или вообще не заберу. В тот момент мне было уже безразлично.
Я как раз стояла в прихожей и застёгивала на Алине тёплый комбинезон, когда вернулся Дмитрий. Он остановился на пороге, перевёл взгляд с сумки на меня, потом на ребёнка — и заметно растерялся.
— Марина, ты что делаешь?
— Еду к маме.
— Зачем?
— Потому что здесь мой ребёнок замерзает. Потому что твоя мать закрыла нашу спальню на ключ, будто мы какие-то чужие люди. Потому что я ночую на кухне, словно прислуга. Ты хотел именно это услышать, Дмитрий? Так вот: я ухожу. Хочешь — оставайся жить с мамой. Но я не вернусь, пока всё не станет так, как должно быть.
Он заморгал, совершенно сбитый с толку.
— А как должно быть?
— Наша спальня должна быть нашей, Дмитрий. Твоя мама лежит в нашей кровати, на нашем матрасе, закрывает нашу дверь. А мы втроём — ты, я и трёхнедельная Алина — теснимся на кухне. Посмотри на термометр! Там пятнадцать градусов! Ребёнок спит у меня под двумя одеялами, потому что в люльке ей холодно.
— Мам! — крикнул Дмитрий в сторону комнаты. — Мам, выйди, пожалуйста!
Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом на пороге показалась Галина Сергеевна — в халате, сонная, с недовольным лицом.
— Что за шум? Я отдыхаю.
— Галина Сергеевна, — произнесла я ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения, — спасибо вам за желание помочь. Но я больше не могу спать на кухне. И Алина тоже не может. Поэтому мы поедем к моей маме. А вы с Дмитрием сами решайте, как будете жить дальше.
Она сузила глаза, посмотрела на сумку, потом снова на меня.
— Марина, ты устраиваешь истерику. Я приехала поддержать вас, а ты закатываешь сцены. Я днём с Алиночкой сижу, готовлю, убираю. И теперь из-за какой-то спальни ты делаешь трагедию? Хочешь — возвращайтесь обратно, спите там. Я на кухне лягу. Мне что, трудно?
И вот в этот миг у меня будто почва под ногами качнулась. Она говорила так, словно я была капризной девочкой, которой наконец разрешили взять чужую игрушку.
Словно это я выпрашивала у неё комнату, а она великодушно соглашалась потесниться. Словно не она шесть дней назад вытеснила нас из нашей спальни. Словно не она поставила замок. Словно приехала не «помогать», а законно заняла главное место в квартире и теперь милостиво распределяла, кому где можно находиться.
— Нет, Галина Сергеевна. Уже поздно. Я всё решила.
Я подняла сумку, взяла Алину на руки и вышла в подъезд. Дмитрий бросился следом — в домашних тапочках, на босу ногу.
— Марин! Марина, подожди! Давай поговорим нормально.
Я остановилась на лестничной площадке и повернулась. Наверняка соседи снизу всё слышали: в наших панельных домах стены никогда не спасают от чужих разговоров. Но мне было всё равно.
— Говори.
— Ты не права. Правда, не права. Мама ведь хотела как лучше. Она не специально. У неё просто характер такой, ты же знаешь. Она привыкла руководить. Но она хороший человек.
— Дмитрий, я не спорю, может, она и хороший человек. Только мы живём в квартире, за которую платим мы, а не она. И я не хочу, чтобы хороший человек спал в моей постели, пока я с младенцем мерзну на кухне. Это ненормально. Ты это понимаешь или нет?
Он не ответил. Молчал долго, будто пытался подобрать правильные слова, но так и не находил. Наконец спросил:
— И что я должен ей сказать?
— Правду. Скажи, что спальня — наша. Что замок нужно убрать. Что она может остаться и помогать, если хочет, но спать — на диване. Или на раскладушке. Или мы купим ей нормальный надувной матрас, не продавленный и не холодный. Решений полно. Но спальня остаётся нашей. Если ты сможешь ей это сказать — я вернусь. Если нет — останусь у мамы. А дальше уже думай сам.
Я не стала ждать его ответа. Развернулась, спустилась по лестнице и вышла из подъезда. На улице было зябко, Алина тихонько захныкала, и я ускорила шаг к автобусной остановке.
Мама жила в соседнем районе. Если не было пробок, дорога занимала минут двадцать. Я села у окна и всю поездку молча смотрела на серые девятиэтажки, которые медленно проплывали за стеклом.
У мамы дома было тепло. В её двухкомнатной квартире пахло свежей выпечкой и старыми книгами: она работала в библиотеке и постоянно приносила домой что-нибудь почитать. Расспрашивать она меня не стала. Просто забрала Алину на руки, мягко улыбнулась и сказала:
— Иди руки мой. На столе плюшки. Сейчас чайник поставлю.
Я сидела на её кухне, ела тёплую плюшку и чувствовала, как напряжение, накопившееся за последние дни, понемногу отпускает. Не сразу и не до конца, но всё же отпускало. Здесь меня никто не отправлял на диван. Здесь никто не закрывал передо мной двери. Здесь мне не приходилось оправдываться за желание спать в собственной постели.