— Достать второе одеяло.
Я разложила его поверх того, которым мы уже укрывались, и в ту первую ночь Алина спала прямо рядом со мной, прижавшись к боку: в люльке ей было слишком зябко. Я боялась провалиться в сон и случайно навалиться на неё, поэтому почти всю ночь так и пролежала с открытыми глазами.
Смотрела в потолок, по которому дрожали отсветы от холодильника: то вспыхивал красный глазок индикатора, то появлялось тусклое мерцание, когда включалась автоматика и начинал работать компрессор.
На следующую ночь я попросила Дмитрия просто выдернуть вилку из розетки. Но без электричества продукты быстро начали портиться. Уже на третий день Галина Сергеевна распахнула дверцу, наклонилась, понюхала и с недовольным видом сообщила, что творог скис.
— Марина, зачем ты холодильник отключала?
— Свет мешает спать.
— Свет? — она вскинула брови так, будто я сказала что-то совершенно нелепое. — Ты что, прямо лицом к нему лежишь? Так перевернись на другую сторону. Диван раскладывается, места там достаточно.
Я ничего не стала объяснять. Холодильник снова включили, и ночное мигание вернулось вместе с гудением.
Днём Галина Сергеевна и правда была полезна. Она брала Алину на руки, пока я успевала сходить в душ или выбежать за продуктами. Готовила суп, запекала курицу с картошкой, иногда мыла посуду.
Однажды она даже вымыла кухонное окно. Правда, сделала это без спроса и переставила мои орхидеи на подоконнике так неудачно, что один горшок слетел вниз и раскололся. Но всё равно — помощь была, отрицать это я не могла.
Каждый раз, когда меня накрывало бессилие, я повторяла себе одно и то же: она помогает. Она приехала не отдыхать, а ради нас. Тратит на нас своё время, силы, здоровье. Никто её не заставлял. Она вообще не обязана была приезжать.
Только у этой помощи были очень жёсткие границы. Она существовала ровно до того момента, пока Галина Сергеевна не чувствовала усталость. А уставала она, как выяснилось, довольно быстро.
Ровно к семи вечера она уходила в спальню, плотно притворяла за собой дверь и до утра больше почти не появлялась. Если в девять Алина начинала плакать, я мгновенно хватала её на руки и уносила на кухню, стараясь закрыть дверь как можно тише, чтобы детский плач не долетел до спальни.
На четвёртый день я вдруг поймала себя на том, что меня начинает раздражать даже звук её походки. По квартире она передвигалась тяжело, широко, будто раскачиваясь, и постоянно волочила тапочки по линолеуму. Шорх-шорх-шорх — из спальни в ванную. Шорх-шорх-шорх — обратно на кухню, чтобы поставить чайник.
Чай у неё был свой, в жестяной коробке: какой-то особенный травяной сбор. Заваривала она его исключительно в керамическом чайнике, который тоже привезла с собой.
— В пакетиках одна химия, — говорила она каждый раз с таким видом, будто открывала мне важную истину.
А я пила чай из пакетиков. На нормальную заварку у меня просто не оставалось сил.
Дмитрий тоже будто изменился. Раньше его мягкость казалась мне достоинством. Дома он всегда был спокойным, уступчивым, тихим — именно таким я полюбила его три года назад. Он не устраивал споров, не повышал голос, не доказывал своё любой ценой. Мне тогда казалось, что с таким человеком легко жить.
Теперь же я всё яснее видела: за его уступчивостью пряталась неспособность сказать матери «нет». С ней он не спорил вообще никогда. Даже когда Галина Сергеевна уверенно заявила, что Алину пора докармливать не смесью, а жидкой манной кашей, Дмитрий не возразил.
Он просто промолчал. А потом, когда мать вышла, наклонился ко мне и тихо сказал:
— Ты её не слушай. Делай так, как врач говорил.
Но при ней — ни звука. Ни одного слова вслух.
На пятый день я решила, что надо поговорить с ним серьёзно.
Мы сидели на кухне. Алина только-только уснула. Я налила себе чаю, опустилась на стул напротив Дмитрия и какое-то время смотрела на него, собираясь с мыслями.
— Дим, так продолжаться не может. На кухне холодно, Алина мёрзнет, мы почти не спим. Может, попросим твою маму лечь в гостиной на диване, а сами вернёмся в спальню?
Дмитрий сразу отвёл взгляд. Он всегда так делал, когда разговор касался Галины Сергеевны.
— Марин, ну у неё же спина. Как я её на диван положу? Он продавленный.
— А мы тогда где должны спать? — я старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Мы с новорождённым ребёнком будем лежать на этом продавленном диване в холодной кухне? Дим, это наша квартира. Мы платим за неё ипотеку. Первый взнос дала моя мама.
— Я понимаю. Но мама же приехала помочь. Давай ещё немного потерпим. Она скоро уедет.
— Не скоро. Она сказала, что останется на месяц.
— Ну… значит, через три недели. Это же не так долго.
Вот и всё. Не так долго. Всего месяц на кухне. Месяц без нормального сна. Месяц с холодильником, который светит прямо в глаза. Месяц, пока в твоей собственной спальне живёт другой человек.
Я замолчала. В тот вечер больше не возвращалась к этой теме. Но внутри что-то тихо треснуло. Я поняла: Дмитрий ничего менять не станет. Он будет терпеть сам и ждать, что я тоже буду терпеть. Лишь бы не обидеть мать. Лишь бы не начинать конфликт. Лишь бы в квартире сохранялась видимость покоя.
На шестой день Галина Сергеевна закрыла спальню на ключ.
И сделала это нарочно, почти показательно. После обеда, когда я сидела на кухне и кормила Алину, она прошла по коридору, остановилась у двери, вставила ключ в замочную скважину и дважды его провернула. Раздался сухой металлический щелчок — звук, который я успела возненавидеть.
Я подняла голову.
— Галина Сергеевна, зачем вы закрываете?
— Чтобы никто не заходил, — спокойно ответила она. — Я после обеда отдыхаю. Мне врач сказал обязательно спать днём, хотя бы час. Так что закрою, а когда проснусь — открою.
И ушла. К себе. В нашу спальню. На наш матрас. К нашему шкафу, где всё ещё лежали мои вещи.
Я осталась на кухне с дочкой на руках и почувствовала, как внутри поднимается то, что я шесть дней пыталась удержать. И это было уже не похоже на обычную злость.