Я устроилась в комнате с вязанием и довязывала рукав. На спицах было шестьдесят шесть петель, резинка шла две на две. Дошла до проймы, начала делать убавки — и вдруг поняла, что сбилась. Пересчитала один раз: шестьдесят четыре. Проверила ещё раз — опять шестьдесят четыре. Я отложила спицы, уже потянулась к блокноту, чтобы записать расчёт заново, но в этот момент в прихожей прозвенел звонок.
Посмотрела в глазок — Артём. Стоит на площадке, мнётся с ноги на ногу. В одной руке спортивная сумка с оборванной лямкой, та самая, которую я ему зашивала года три назад. А за его плечом — девушка. Тоненькая, в светлом пальто, хотя стоял конец октября, и ветер с Днепра продувал так, что пробирало до костей. В руках она держала пакет с коробкой из-под обуви, перевязанный верёвкой.
Я открыла дверь. Сын сразу перешагнул порог, опустил сумку на пол — как раз туда, где я обычно ставила свои домашние тапочки, — и таким бодрым, заранее уверенным голосом произнёс, будто решение уже принято и мне осталось только кивнуть:
— Мам, знакомься, это Виктория. Мы решили съехаться. Ты же не будешь против, если мы пока поживём у тебя?
Слово «пока» ударило по слуху особенно тяжело. Я так и застыла в коридоре, прижимая к себе недовязанный рукав, и смотрела, как Виктория осторожно, двумя пальцами, снимает сапожки. Поставила их ровненько, носок к носку, возле вешалки. А мои старые сапоги аккуратно, но без спроса, отодвинула мыском в самый угол.
— Заходите, — сказала я.
Не потому, что согласилась. Просто на лестничной площадке сквозило, а я уже вторую неделю не могла добиться, чтобы в доме наконец починили доводчик на двери.
В тот же вечер я отдала им свою спальню. Зачем — и сама толком не объясню. Наверное, сработала старая привычка подчиняться чужому «надо». Я ведь тридцать лет отработала швеёй-мотористкой на фабрике: если начальница цеха говорила, что деталь нужно перекроить, значит, перекраивала, не рассуждая. А Артём умел произносить просьбы так, что они звучали почти как приказ, только завёрнутый в мягкую обёртку из слова «мам».
До пенсии я шила форменную одежду: кители, брюки, куртки для работников железной дороги. Руки до сих пор помнят всё сами — как подогнуть край ровно на четыре миллиметра, где поставить закрепку, как провести строчку по сгибу воротника, чтобы нигде не повело ткань. И сейчас я время от времени брала небольшие заказы: кому молнию заменить, кому рукав укоротить, кому вещь по фигуре посадить.
Пенсии хватало без размаха. А такие подработки выручали: то на хозяйственные мелочи, то племяннице подарок купить. Квартира была моя, приватизированная ещё в девяносто третьем. Когда-то её дали от фабрики. Две комнаты: одна большая, двадцать два метра, проходная, другая поменьше — четырнадцать. В большой я жила уже пятнадцать лет, с тех пор как Артём съехал. В маленькой держала ткани, лекала, раскройный стол и швейную машинку. Там же стоял диван, но на нём никто никогда не ночевал.
Когда месяц назад сын позвонил и попросился «на пару недель, пока найду комнату», я даже не стала долго думать. Полтора года назад он развёлся. Квартиру, которую они с женой брали в ипотеку, Артём оставил бывшей супруге с ребёнком. Сказал, что не хочет, чтобы дочь моталась по съёмным углам. Тогда я ещё подумала: хороший отец. Правильный. И даже удивилась — в кого он такой? Точно не в своего отца.
Мой бывший муж, уходя в девяносто восьмом, вынес из дома всё, что мог, даже мою швейную машинку. Ту самую, первую, механическую, с ножным приводом. Я потом почти год откладывала, чтобы купить новую — электрическую, простенькую, но свою.
Артём тогда учился в четвёртом классе. Когда отец вытаскивал машинку из квартиры, сын стоял в коридоре и молчал. Я его не осуждала: ребёнок, что с него взять.
Но теперь, спустя почти тридцать лет, я смотрела, как он распоряжается моим жильём, и тот давний эпизод вдруг всплыл с такой ясностью, будто всё происходило вчера. Я вспомнила его у дверного косяка: плечом привалился к стене и смотрит не на отца, а на меня. Не испуганно даже — скорее выжидающе. Словно проверял, что я предприму.
А я тогда ничего не предприняла. Только сказала:
— Иди, Игорь, раз уж решил.
Муж ушёл, унося мою машинку. А сын молча отправился в свою комнату делать уроки.
Сейчас Артёму тридцать девять. Работает кладовщиком на складе строительных материалов. Должность не сказать чтобы денежная, зато постоянная. Я понимала, что снять комнату в Киеве сейчас непросто, особенно на его зарплату, поэтому, когда он попросился пожить недолго, я даже обрадовалась.
Всё-таки не одна буду. Сварю суп, вечером посидим, поговорим. Я даже купила в магазине возле дома его любимые пряники — с мятной начинкой, в белой глазури. В детстве он их обожал и мог за раз съесть чуть ли не полкилограмма.
Первую неделю всё и правда шло спокойно. Артём работал сменами — два через два. Иногда задерживался, но всегда предупреждал. Я готовила, он ел, мы разговаривали: о его дочери, о погоде, о том, что бензин снова подорожал. Потом предупреждать о задержках он перестал. Следом начал оставлять грязные тарелки в раковине, хотя я просила не делать этого. Мне было неудобно, когда посуда лежала прямо там: поставь на столешницу, говорила я, я потом сама вымою.
Артём это прекрасно знал. Но тарелки всё равно оказывались в раковине.
— Артём, — сказала я однажды, держа в руках испорченную деталь, — я ведь просила.
— Мам, ну я устал, честное слово. Вылетело из головы.
Через две недели я осторожно спросила, как продвигаются поиски комнаты. Сын только махнул рукой. Варианты, мол, смотрел, но то цена неподъёмная, то ехать далеко, то хозяева какие-то странные. Я давить не стала. Понимала: найти жильё за те деньги, которые он мог платить, и правда сложно.
Так прошёл месяц. В одно октябрьское воскресенье Артём сказал, что едет на встречу с посредником, и ушёл ещё утром. Вернулся уже ближе к вечеру — вместе с Викторией.
И теперь они стояли у меня в прихожей, а эта девушка уже отодвигала мои сапоги в угол, будто место в квартире распределялось заново.
Виктория поначалу показалась мне тихой и бесконфликтной. Работала она оператором в справочной службе, разговаривала немного, чаще слушала и будто старалась не занимать лишнего пространства.