Готовкой Виктория, как выяснилось, почти не занималась и сразу честно призналась: дома у них всегда стояла у плиты мать, а ей доставалось разве что поставить тарелку в микроволновку или разогреть кастрюлю.
Зато порядок она поддерживала исправно. Раз в несколько дней проходилась пылесосом, протирала пол в коридоре, убирала пыль с открытых поверхностей. Только делала всё это с таким видом, будто не в моём доме хозяйничает, а великодушно помогает пожилой соседке, которой разрешили временно пожить рядом.
В первую неделю их пребывания я перебралась на диван в своей комнате. Диван этот давно просился на свалку: просевший, жёсткий, с поролоном внутри, который за годы сбился неровными буграми. Ночами я крутилась, пытаясь найти положение, в котором не болела бы спина, а под утро всё равно просыпалась. Обычно это случалось около четырёх. Я вставала, накидывала халат, шла на кухню, включала электрочайник и садилась у стола.
За окном ещё стояла глухая темнота. Наш двор-колодец будто втягивал её в себя, и даже фонари внизу светили тускло, как через грязную марлю. Я держала в ладонях чашку с чаем и думала.
Думала о том, что моя спальня перестала быть моей. Там, где годами стояла моя кровать с латунными шариками на спинке, теперь раскладывался их диван. Виктория привезла его от каких-то знакомых и сказала, что «почти новый, просто друзьям стал не нужен». Мои ночные сорочки, которые всегда лежали в комоде ровными стопками, оказались сложены в большой пакет и убраны в кладовку, потому что Виктории требовались ящики под её одежду. А фотографию с моего выпускного, где я в форме училища и с охапкой гладиолусов, переставили с тумбочки на подоконник. Теперь по стеклу по утрам стекал конденсат и капал прямо рядом с рамкой.
Дней через десять Артём всё-таки начал разговор.
— Мам, — произнёс он за обедом, водя ложкой по супу, — мы с Викторией поговорили. Тебе же самой неудобно на этом диване, он еле держится. Может, ты пока к тёте Любови переедешь? У неё ведь три комнаты, она одна живёт. Ты же сама говорила, что она давно зовёт тебя погостить.
Я медленно положила ложку на край тарелки. Суп был почти пресный: Виктория объявила, что соль вредна, и с тех пор каждый досаливал еду уже у себя в тарелке. Я посмотрела на сына и постаралась ответить ровно, хотя внутри у меня всё сжалось тугим узлом — как нитка в швейной машинке, когда натяжение выставлено неправильно.
— Артём, это моя квартира. Я в ней прожила тридцать три года. Ты сейчас предлагаешь мне уйти из собственного дома?
— Да почему уйти? — он поморщился, словно я нарочно исказила его слова. — Просто пожить немного в другом месте. Нам с Викторией нужно пространство. Мы семья, нам надо налаживать быт, отношения. А тебе, мам, в твоём возрасте уже не так принципиально, где ночевать. Ты же сама рассказывала, что могла и в цеху остаться, когда план горел.
Я прекрасно помнила те ночи в цеху. Мне тогда было тридцать два. И оставалась я там не потому, что «могла спать где угодно», а потому что за срыв сроков нас лишили бы квартальной премии. А мне нужно было растить и кормить сына.
— Артём, — сказала я медленно, чтобы он услышал каждое слово, — ты всё понял не так. К Любови я переезжать не собираюсь.
Он быстро взглянул на Викторию. Та опустила глаза и принялась тщательно вылавливать из супа кружочки моркови, хотя я ещё в первый день узнала, что морковь она терпеть не может.
— Мам, ну ты послушай, — голос у Артёма изменился. В нём уже не было просьбы. Появилась усталая назидательность, будто он разговаривал с упрямым ребёнком. — У нас правда нет другого варианта. Снимать жильё мы не потянем, ты цены видела? За комнату в коммуналке отдай половину зарплаты. А у тебя две комнаты. Разве трудно пару месяцев пожить у Любови? Ты же сама говорила, она тебе всегда рада. Вы с ней дружите с училища, сколько лет уже.
Любовь действительно была моей старой подругой. Мы вместе приехали из Черниговской области в Киев, вместе поступали, вместе рыдали над первыми испорченными деталями, за которые нам ставили выговоры мастера. Сейчас она жила одна в трёхкомнатной квартире на Подоле. Сын её давно обосновался в Германии и приезжал от силы раз в год. Любовь и правда не раз приглашала меня пожить у неё, отдохнуть, поболтать по вечерам, как в молодости. Но это было её доброе приглашение, а не запасной выход для моего взрослого сына.
— Я к Любови не поеду, — повторила я. — Это мой дом.
Артём оттолкнул тарелку. Суп остался недоеденным: на дне плавали гречка и несколько кусочков курицы.
— И что тогда? — спросил он резко. — Нам с Викторией на улицу идти?
— Ты говорил, что остановишься у меня на пару недель. Уже полтора месяца прошло.
— Я ищу! — он повысил голос. — Ищу, но это не делается по щелчку! Ты думаешь, мне самому приятно жить с матерью в тридцать девять лет? Думаешь, мне не стыдно?
— Мне тоже это не в радость, — тихо ответила я.
Виктория подняла голову. Сначала посмотрела на меня, потом на него. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то странное — не жалость, нет, скорее понимание. Но она ничего не сказала.
— Ты просто не хочешь меня слышать, — произнёс Артём. — Тебя моя жизнь никогда по-настоящему не интересовала. Ты всегда думала только о себе.
И тут я едва не рассмеялась. Я — которая почти тридцать лет тащила всё одна. Я — которая работала в две смены, чтобы у него были ботинки, учебники и нормальная еда. Я — которая продала гараж его отца, чтобы внести за него первый платёж по ипотеке. Я — которая последние три года откладывала с каждой пенсии понемногу, чтобы купить внучке хороший подарок на день рождения. Оказывается, всё это время я думала исключительно о себе.
— Ладно, Артём, — сказала я и поднялась из-за стола. — Пусть будет так. Пусть я эгоистка. Но в этой квартире хозяйка я. И спать у Любови я не буду.
— Тогда мы уходим, — бросил он и резко встал.
Стул отъехал назад и глухо ударился спинкой о подоконник.
— Виктория, собирайся.
Она поднялась без единого слова. Прошла в спальню, и почти сразу оттуда донёсся знакомый звук расстёгиваемой молнии. Виктория укладывала вещи в ту самую спортивную сумку с оборванной лямкой.
Артём остался в кухонном проёме и смотрел на меня. Лицо у него стало таким, как в детстве, когда он изо всех сил сдерживал слёзы. Я помнила это выражение. Семилетний Артёмка, разбивший банку с вареньем и застывший в ожидании крика. Тогда я не закричала. Только сказала: «Собери осколки аккуратно, чтобы не порезаться». И он собрал.
Теперь передо мной стоял почти сорокалетний мужчина с ранней сединой у висков.