и теперь требовал, чтобы я освободила ему собственное жильё. Он всё ещё рассчитывал, что я отступлю, как отступала много лет подряд.
— Ты меня вообще не поддерживаешь, — произнёс он глухо. — У нормальных матерей дети на первом месте. Они последнее отдадут, лишь бы ребёнку было хорошо.
— Артём, я отдала тебе почти три десятка лет, — ответила я. — Гараж, который мы с твоим отцом когда-то строили сами, ушёл на твой первый взнос по ипотеке. Мои отпуска тоже ушли туда же: я дальше Затоки почти нигде не была, потому что деньги нужны были то на секции, то на репетиторов, то ещё на что-нибудь для тебя. И теперь ты хочешь, чтобы я отдала тебе ещё и квартиру?
— Да не квартиру я прошу! — вспыхнул он. — Мне нужна временная помощь!
— Временная помощь не начинается с того, что меня переселяют в кладовку.
Он дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но передумал, резко повернулся и вышел в прихожую. Виктория уже стояла там в куртке, с пакетом в руках. В пакете лежала обувная коробка — та самая, перевязанная бечёвкой. Артём подхватил спортивную сумку, закинул её на плечо. Лямка жалобно хрустнула, однако не порвалась: моя штопка выдержала.
— Значит, к тёте Любови ты не поедешь, — бросил он, наклоняясь к ботинкам. — Ну и ладно. Мы тогда к маме Виктории переберёмся. В Ирпень. Там, между прочим, однокомнатная, всего тридцать метров. Но её мать нас принимает. Она не такая, как ты.
— Прекрасно, — сказала я. — Пусть мама Виктории и помогает вам. В Ирпене.
Дверь захлопнулась.
В квартире сразу стало пусто и очень тихо. Я ещё какое-то время стояла в прихожей, прислушиваясь: лифт, шаги, приглушённые голоса за стеной. Потом вернулась на кухню, спокойно вымыла тарелки, протёрла столешницу. Мои сапоги стояли на своём обычном месте — под вешалкой, немного неровно. Я подняла их, поставила аккуратно носок к носку, как всегда любила, и ушла в рабочую комнату.
На большом раскройном столе ждал рукав. Тот самый, с которого всё и началось. Я села, взяла спицы и снова стала считать петли. Шестьдесят шесть. Всё сходилось. Значит, в прошлый раз я просто сбилась.
Почти четыре месяца Артём не давал о себе знать. От Любови я слышала кое-что: её племянница работала с кем-то из знакомых Виктории, и через неё до меня доходили обрывки новостей. Артём с Викторией и правда жили в Ирпене, у её матери. Места там было мало, отношения быстро испортились, в доме постоянно вспыхивали ссоры. Я не звонила. Не потому, что мне было всё равно. Я ждала, когда внутри уляжется тугой комок, из-за которого первые недели после их ухода было трудно дышать. Мне нужно было научиться говорить с ним спокойно, без дрожи и обиды в голосе.
За это время я передумала многое. Не о том, правильно ли поступила, — здесь ясность пришла быстро. Я размышляла об Артёме. О мальчике, которым он был, и о мужчине, которым стал. Он ведь не рос злым ребёнком. На Восьмое марта он приносил мне завтрак в постель и сам жарил блины — косые, дырявые, местами подгоревшие, зато сделанные его руками. Когда в городе было неспокойно, он провожал меня до работы. А когда его отец кричал, Артём вставал между нами — худенький, нескладный подросток — и просто молчал. Не спорил, не угрожал, не плакал. Просто становился передо мной, как щит.
Но где-то по дороге он вынес из нашей жизни совсем не тот урок, который я хотела ему дать. Он решил, что мои желания можно отодвигать на потом. Что моё место — это общее место. Что моя жизнь существует как основание для его жизни, а не как отдельный дом со своими стенами, дверью и ключом.
Я и себя в этом винила. Возможно, я слишком долго отдавала, ничего не требуя взамен. Возможно, слово «нет» нужно было произнести намного раньше. Тогда, когда в двадцать лет он взял мою зарплатную карточку и не вернул вовремя, потому что потратил деньги на поездку с друзьями. Или когда без спроса продал мой старый велосипед, чтобы доложить на новый телефон. Я тогда промолчала. Проглотила. Решила, что это мелочь, что он молодой, что перерастёт.
Теперь я молчать не собиралась.
В середине марта, когда снег почти исчез, а из-под серой земли на газонах полезла прошлогодняя трава, Артём позвонил.
— Мам, привет.
— Привет, Артём.
Голос у него был измученный, чуть сиплый, будто он либо не спал, либо слишком долго с кем-то спорил.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Работаю, заказы есть. Настроение ровное, серьёзных бед нет. А ты как?
— Мам, у нас проблема, — сказал он, словно моего ответа и не услышал. — Нам срочно нужно съезжать от Викториной матери. Там жить невозможно. Она нас буквально выживает. Уже заявила, что к концу месяца нас там быть не должно.
— Почему?
— Да Виктория с ней разругалась. Из-за какой-то ерунды. Ну ты понимаешь, как это бывает: посуда, слова, обиды… В общем, нам нужно снять жильё. Мы нашли вариант в Броварах, шесть тысяч гривен в месяц. Но сразу надо отдать восемнадцать тысяч: первый платёж и ещё за два месяца вперёд.
Я молчала.
Восемнадцать тысяч гривен — почти три мои пенсии. Небольшие сбережения у меня были, но я откладывала их на новую швейную машинку. Моя старая электрическая, купленная ещё в девяносто девятом, уже капризничала: строчка петляла, натяжение нити сбивалось, регулятор то заедал, то проворачивался впустую.
— Мам, ты слышишь меня?
— Слышу, Артём.
— Ты можешь выручить? Я верну, честно. Не сразу, частями. С каждой зарплаты буду отдавать понемногу. Ты же знаешь, я долги возвращаю.
Я знала. Он действительно возвращал. Но чаще всего только тогда, когда его прижимали к стене. До этого мог спокойно «забыть» на полгода.
— Артём, денег я тебе не дам.
— Почему? — В его голосе мгновенно появилась знакомая обида, смешанная с искренним недоумением. Как будто сама мысль о моём отказе была для него невозможной. Хотя после октябрьского разговора он вполне мог бы к ней привыкнуть.
— Потому что ты взрослый мужчина. Тебе тридцать девять. Ты сам ушёл из моего дома. Сам выбрал Ирпень. Сам испортил отношения с матерью Виктории. Значит, и выход ищи сам.
— Мам, ты что, до сих пор держишься за тот разговор? — выдохнул он. — Ну вспылил я, бывает. Ты же мать, должна понимать. Я не хотел ничего плохого. Просто обстоятельства такие.
— Обстоятельства такие, что тебе нужны деньги. А я не буду их давать.
Он замолчал. В трубке было слышно, как где-то на заднем плане что-то звякнуло и глухо упало — кажется, посуда. А может, Виктория двигала стул или переставляла коробки. Говорили, в Ирпене в панельных домах слышимость такая, что там различим каждый шаг соседей.