Валентине Викторовне требовалось особое, хлопотное меню: котлеты на пару только из «правильного» мяса, супы, протёртые до однородности, свежий творог непременно с рынка, а не из ближайшего магазина.
Заодно под раздачу попадала и сама Марина. Свекровь выговаривала ей за полы, которые, по её мнению, давно пора было перемыть, за телефон в руках, за возвращения с работы позже «приличного» времени. Марине было сорок шесть, она уже много лет жила без чьего-либо надзора и давно забыла, каково это — ежедневно отчитываться перед старшим поколением. Теперь же она медленно, но неуклонно начинала срываться.
Она названивала Сергею, всхлипывала в трубку, жаловалась, что мать не даёт ей ни минуты покоя, и просила забрать Валентину Викторовну к нам хотя бы ненадолго, на пару недель, чтобы она могла просто выдохнуть.
Сергей каждый раз отвечал одинаково твёрдо: нет. Двери нашей квартиры для них были закрыты.
И только тогда до Марины постепенно стал доходить весь масштаб случившегося. Материнская квартира оставалась голой коробкой. Жить там было невозможно. Валентина Викторовна обосновалась у неё и превращала каждый день в проверку нервов на прочность.
А значит, единственный реальный способ вернуть себе прежнюю жизнь, собственную кровать и тишину в доме — довести ремонт до конца. Самостоятельно. И за свои средства.
Только теперь Марина по-настоящему поняла, какой ценой даётся недвижимость, которую она так легко собиралась получить, переложив расходы на чужие плечи.
Ей пришлось снова связываться с мастером Дмитрием. Когда он прислал ей расчёт по черновым работам, выравниванию стен, стяжке пола и разводке электрики, у Марины случился настоящий нервный срыв.
Выяснилось, что ремонт — это не прогулка по салону с глянцевыми образцами итальянских фасадов. Это тяжёлые мешки строительных смесей, бухты проводов, трубы, краны, крепёж, доставка, мусор и высокая оплата за труд людей, которые всё это таскают, режут, сверлят и монтируют.
О мечтах пришлось забывать одну за другой. Марина отказалась от инженерной доски, которую уже мысленно постелила в гостиной. Потом вычеркнула кухню из массива дуба. Следом исчезли дорогая отделка, встроенная техника, каменная столешница и прочие красивые картинки из её первоначальных планов.
Запланированную покупку новой машины она отменила. Все свои небольшие накопления Марина тоже вынуждена была пустить в ремонт.
Но даже этого не хватало на самые простые материалы. Тогда она начала требовать денег с матери.
После этого между Валентиной Викторовной и Мариной началась ежедневная война. Скандалы вспыхивали из-за всего: из-за цены грунтовки, из-за количества мешков смеси, из-за выбора обоев, из-за оплаты мастеров. Обе изначально рассчитывали, что основные траты удастся повесить на меня. Когда эта схема развалилась, они принялись грызть друг друга.
Валентина Викторовна кричала, что и так отдаёт дочери квартиру, а потому Марина обязана радоваться и оплачивать всё сама.
Марина в ответ орала, что по документам жильё всё ещё принадлежит матери, значит, мать тоже должна вкладываться. Иначе, заявляла она, Валентина Викторовна может собирать вещи и уходить куда угодно.
В конце концов, через скандалы, слёзы и взаимные проклятия, Валентине Викторовне пришлось идти в банк и снимать свои неприкосновенные сбережения, те самые деньги, которые она годами откладывала «на чёрный день».
Этот день, видимо, настал.
Она теряла не только накопления, но и привычное ощущение защищённости. Каждый новый чек становился поводом для очередной ссоры с дочерью — будь то рулон обоев, банка краски или розетки для кухни.
Мы с Сергеем всё это время держались в стороне. Не вмешивались, не мирили, не уговаривали. Денег не давали ни в долг, ни в подарок. Не приезжали клеить обои, таскать коробки, собирать шкафы или контролировать рабочих.
Ремонт тянулся мучительно долго — почти восемь месяцев. Работы то останавливались, то возобновлялись, потому что у матери и дочери регулярно заканчивались деньги, а вместе с ними и терпение.
В итоге квартира всё же стала пригодной для жизни. Разумеется, никакого итальянского интерьера там не появилось.
На полу лежал самый тонкий и дешёвый линолеум. Стены оклеили бумажными обоями, купленными по скидке. На кухне поставили обычный гарнитур из недорогой ДСП, без всяких изысков и дизайнерских решений.
Жильё выглядело аккуратно, чисто, но очень скромно. Именно так, как и могло выглядеть помещение, отремонтированное на те деньги, которые собственница и её будущая наследница сумели наскрести из собственных карманов.
Валентина Викторовна, вымотанная бесконечными ссорами с дочерью, наконец вернулась в свою обновлённую дешёвыми материалами квартиру.
А вот переписывать жильё на Марину после восьми месяцев ежедневных конфликтов она резко передумала.
Она объявила, что до конца жизни останется единственной владелицей и никаких обещаний Марине больше не даёт. После её смерти квартира будет наследоваться как положено, на общих основаниях, вместе с Сергеем.
Марина тогда окончательно осознала: она вложила свои накопления в чужую недвижимость, а в будущем сможет рассчитывать только на законную долю наследства. Больше спорить с матерью она не решилась.
С того момента прошло уже полгода. Я больше не обсуждаю с ними ни чужие ремонты, ни покупки, ни планы, ни «семейную помощь». Я не оправдываюсь за свой отказ и не чувствую ни малейшей вины.
Наши отношения с родственниками мужа теперь похожи на старый холодильник, который давно выдернули из розетки: внутри пусто, темно и холодно.
Ни примирения, ни извинений, ни тем более благодарности между нами так и не появилось. Впрочем, нам это уже было не нужно.
Платить им пришлось самим.