Склонившись над раскрытым учебником алгебры, она старательно делала вид, что весь мир за дверью ее не касается.
На кухне для меня оставили ужин: гречка, котлета, нарезанные овощи. Наталья вышла из ванной, на ходу промакивая ладони полотенцем.
— Поздно ты сегодня. Я уже решила, что снова на работе заночуешь.
— Нет, — ответил я. — Просто задержали.
Она задержала на мне взгляд. Похоже, собиралась что-то уточнить, но в последний момент промолчала.
— Разогреть?
— Уже теплое.
Я опустился на стул. Наталья молча налила мне воды, поставила стакан рядом с тарелкой и села напротив, обхватив ладонями чашку с чаем.
— Насчет первого числа что-нибудь обсуждали? — спросила она как будто невзначай.
Я поднял на нее глаза.
— Обсуждали.
— И что?
— Пока без изменений.
Она едва заметно кивнула. Смотрела не на меня, а куда-то ниже, в область воротника рубашки.
Еще неделю назад я решил бы, что это просто вымотанность после ее смен в стоматологии. Но теперь в этом потухшем взгляде мне чудился совсем другой смысл — выдержка человека, который все заранее подсчитал.
Она ждала. Просто ждала приказа о моем назначении.
Мне сорок два. С Натальей мы вместе семнадцать лет, шестнадцать из них — в браке. Она работает главным бухгалтером в большой частной клинике, и цифры для нее всегда были родным языком.
Нашу ипотеку она помнит до последней гривны. Я же представлял все куда более расплывчато.
Шесть лет назад мы решились на трехкомнатную квартиру в новом доме. Первый взнос собирали почти поровну с Ларисой Павловной: теща тогда продала свою комнату в коммуналке.
Кредит был оформлен на нас обоих. Я получал около семидесяти двух тысяч гривен, Наталья — примерно двадцать восемь. Должность директора филиала, на которую меня рассматривали, давала уже порядка ста двадцати восьми тысяч гривен в месяц плюс квартальные премии.
Позже, лежа без сна в темноте, я вдруг вспомнил октябрьский вечер. Наталья тогда разбирала папку с квартирными документами и сказала, что ищет бумаги для налогового вычета.
А я еще посмеялся: мол, скоро она окончательно станет главным бухгалтером не только в клинике, но и у нас дома.
Всю следующую неделю я существовал как будто за мутным стеклом. В четверг зашел в курилку и застал там Руслана Мартынова, юриста из соседнего отдела.
— Слушай, чисто теоретически, — начал я, стараясь говорить как можно равнодушнее. — Если квартира в ипотеке записана на двоих супругов, а при разводе один зарабатывает заметно больше второго…
Руслан прищурился и усмехнулся.
— Теоретически, значит? Ну смотри. В общем порядке ипотека — общая ответственность. Если один хочет оставить жилье себе, со вторым придется договариваться по его доле. Но если кредит переоформлять на одного, банк будет оценивать уже только его доход. Потянешь платеж самостоятельно — скорее всего, дадут добро. Не потянешь — начнут настаивать на продаже.
Я молча кивнул.
Выходило, Наталья действительно все просчитала.
С моей нынешней зарплатой банк еще мог бы упереться. А вот с директорским окладом переоформление прошло бы почти без вопросов.
В воскресенье, как обычно, приехала Лариса Павловна. Привезла целый таз домашних пирожков. В прихожей она по привычке обняла меня, всплеснула руками и с искренней тревогой в голосе сказала:
— Максим, да ты совсем осунулся!
Я смотрел на ее открытое, теплое лицо и чувствовал, как внутри поднимается тяжелая, глухая злость.
Если она способна вот так спокойно улыбаться мне после разговоров о разделе моего имущества, тогда кто мы вообще друг другу?
В понедельник за ужином Наталья снова вернулась к той же теме.
— Гусев ничего нового про Киев не говорил?
В ее лице не было паники. Скорее внимательная собранность, будто она ждала важной цифры в отчете. И в этот момент я решил проверить ее.
— Говорил, — произнес я ровно. — Похоже, они все-таки склоняются к Кораблеву. У него связи в головном офисе. Гусев дал понять, чтобы я особо не рассчитывал.
Это была ложь. На самом деле мое назначение уже начали оформлять.
Наталья даже не вздрогнула. Я не увидел в ее глазах ни досады из-за сорвавшихся денег, ни раздражения, ни злости. Там было что-то другое — усталое, темное, почти безнадежное. Словно у нее в один миг закончился последний запас сил.
— Ну и ладно, — сказала она очень тихо. — Главное, что ты жив-здоров, Максим. Работа не самое важное. Как-нибудь справимся.
Она поднялась, начала собирать тарелки, на секунду остановилась у меня за спиной и тяжело опустила ладонь мне на плечо. Потом ушла к раковине.
Я окончательно перестал понимать, что происходит. Версия о том, что все крутится вокруг денег, начала рассыпаться прямо на глазах.
Но обида уже оказалась сильнее здравого смысла.
Вместо того чтобы сесть и поговорить по-человечески, я перебрался ночевать в гостиную. Сухо сказал, что мне удобнее там разбирать отчеты, и стал избегать ее взгляда.
В субботу утром Валерия вошла в гостиную и села на край дивана, на котором я спал. Ей пятнадцать, она учится в девятом классе и уже давно не приходит просто так, без причины.
— Пап, вы разводитесь? — спросила она прямо.
Я отложил телефон.
— С чего ты вообще это взяла?
— С того, что вы уже достали играть в молчанку, — резко сказала она. — Мама по ночам плачет в ванной, ты спишь здесь. Дома невозможно находиться, от вашего игнора воздух тяжелый. Вы разговариваете только о том, кто купит хлеб и когда платить за коммуналку.
Она осеклась и принялась нервно ковырять заусенец у ногтя.
— Пап, если вы правда расходитесь, скажите нормально. Я уже не маленькая.
Мне отчаянно захотелось ответить ей как отец. Успокоить, объяснить, что взрослые иногда ругаются, что это не конец, что все еще можно исправить. Но вместо этого из меня выдавилось только беспомощное:
— Иди досыпай, Валерия.
Она долго смотрела на меня тяжелым, взрослым взглядом, а потом молча вышла из комнаты.