В ту ночь сон ко мне так и не пришел. Уже перевалило за час, когда я поднялся за водой и, дойдя до кухни, остановился в дверях.
Под вытяжкой горела тусклая желтая лампочка. За столом сидела Наталья.
Перед ней был раскрыт старый бухгалтерский калькулятор, а рядом — папка с распечатанным графиком выплат по ипотеке. Чашка с чаем стояла сбоку, чай давно остыл. Наталья водила пальцем по строкам и что-то пересчитывала, будто пыталась найти в этих цифрах выход.
На звук моих шагов она подняла лицо. Глаза у нее были красные, усталые. И все резкие, ядовитые фразы, которые я почти две недели бережно складывал внутри, вдруг показались мне ничтожными и глупыми.
— Я тогда все слышал, — хрипло произнес я, нарушая кухонную тишину. — В тот вторник. Как ты в коридоре разговаривала с матерью про ипотеку и мою будущую зарплату.
Наталья даже не дернулась.
— Я знаю, — сказала она спокойно.
Я не сразу понял смысл ее ответа.
— Знаешь?
Она положила ручку на стол и устало выдохнула.
— Татьяна Юрьевна с пятого этажа остановила меня в среду утром возле лифта. Возмущалась, что кто-то оставил на подоконнике между этажами бумажный пакет с пирожными. Батарея там шпарит, за ночь крем потек, все размазалось, ей пришлось с утра оттирать краску.
Наталья на секунду прикрыла глаза, будто заново увидела эту картину.
— А потом спрашивает: «Наташ, а Максим у тебя не заболел? Я вчера вечером из окна видела, как он вылетел из подъезда — без шапки, куртка распахнута. В машину сел, дверью хлопнул и сидел там в темноте».
Она посмотрела прямо на меня.
— Этот размокший пакет я сама вынесла в мусор. Там было четыре эклера. Для меня, для Валерии, для мамы и для тебя. Сложить одно с другим было несложно, Максим. Я сразу поняла, что ты все слышал.
— И ты все это время молчала? — у меня пересохло во рту. — Ты знала и ничего не сказала?
Наталья провела ладонью по лицу, словно стирала с него усталость.
— Я ждала, что ты зайдешь домой, положишь этот пакет на стол и спросишь. Прямо. Хоть накричишь, хоть хлопнешь дверью, но спросишь. А ты просто ушел спать на диван.
Она говорила тихо, но каждое слово било точно в грудь.
— Я испугалась, что ты уже вынес мне приговор. Что для тебя я теперь не жена, а женщина, которая сидит и ждет твоего повышения, чтобы урвать половину квартиры.
Я сглотнул.
— Про Кораблева я соврал. Скорее всего, назначат меня.
Наталья медленно подняла голову.
— Я поняла. Ты не умеешь врать, когда тебе действительно больно. Если бы тебя правда обошли, ты бы пришел бледный, замкнулся бы, молчал весь вечер. А ты спокойно доел гречку и произнес все так ровно, будто заранее выучил текст.
Я сел напротив нее.
— Тогда зачем был этот спектакль? Почему ты сказала: «главное, что ты здоров»?
Ее губы дрогнули. Голос стал почти шепотом, натянутым до звона:
— А что я должна была сказать?! Я не понимала, ты говоришь правду или просто наказываешь меня. Ты смотрел так, будто я уже совершила что-то подлое.
Наталья сжала пальцы на краю стола.
— Всю неделю я считала. Если ты не получаешь должность, если все остается как есть, как мне уйти? Куда? С чем?
— Значит, ты все равно собиралась уйти, — тихо сказал я. — Получу я повышение или нет.
— Да, — она закрыла глаза. — Собиралась. И с повышением, и без него. Когда ты сказал, что назначают другого, во мне будто окончательно что-то оборвалось. Я поняла: ждать больше не могу. Ни год. Ни полгода. Ни еще один квартал. У меня просто не осталось сил.
— Но тогда ты сказала матери вполне конкретно: «через два месяца будет что делить».
— Сказала, — Наталья не отвела взгляда. — Только ты, как всегда, услышал кусок и достроил остальное сам.
Она подалась вперед.
— Мама настаивала, чтобы я уходила сразу. Говорила: «Не жди никаких повышений, ты уже выгорела до пепла». Хотела, чтобы я собрала вещи и перебралась к ней в однокомнатную квартиру.
Наталья нервно усмехнулась, без радости.
— А я пыталась объяснить ей, что не могу сорвать Валерию с места перед экзаменами. Что если мы начнем делить квартиру сейчас, при твоей нынешней зарплате, то просто окажемся без нормального жилья. Я надеялась, что после твоего назначения мы хотя бы сможем спокойно поговорить о выкупе доли. Без суда, без грязи, без войны.
Она резко прижала ладонь к калькулятору, будто хотела заставить замолчать все эти цифры.
— Я бухгалтер, Максим. Деньги считать я умею. Но ни один калькулятор не подсказывает, как жить, когда семья разваливается. Мне было страшно.
— Я понял тебя, — сказал я почти беззвучно. — Ты говоришь так, будто я не муж тебе, а банкомат, который важно вовремя опустошить.
Наталья вскинула голову.
— А ты?! — она резко поднялась, стул с неприятным скрипом отъехал по плитке. — Я годами пыталась до тебя достучаться! Помнишь, как просила уехать куда-нибудь на выходные? Просто вдвоем, без телефонов, без твоей работы. А ты сказал, что сейчас нельзя «светиться» перед начальством.
Она перевела дыхание, но уже не могла остановиться.
— А Валерия? Она ждала тебя на тот несчастный концерт так, будто это главное событие года. А ты написал ей за пять минут до начала, что не успеваешь.
Голос Натальи срывался, слова сбивались, перемешивались со слезами.
— А весной? Я сидела вот здесь, за этим столом, ревела и просила тебя пойти к семейному психологу. Ты даже глаз от ноутбука не поднял. Сказал: «Давай после назначения, у меня сейчас голова другим занята». У тебя всегда голова была занята чем угодно, только не нами.
Она быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони и попыталась взять себя в руки.
— И я ждала. После назначения. После годового отчета. После очередного важного проекта. После всего, что у тебя оказывалось важнее нашей семьи. А потом просто перестала верить, что твое «после» когда-нибудь наступит.
Я открыл рот, чтобы возразить, оправдаться, найти хоть одну спасительную фразу. Но ничего не смог сказать. Слова застряли где-то в горле, потому что она была права.
Все эти шесть лет я жил так, будто настоящая жизнь еще впереди: сейчас потерпим, вот это закроем, там дотянем — и тогда уж начнем по-настоящему. А Наталья в это время молча удерживала на себе весь наш дом.