— Ты снова тянешь всё на себе, — громче обычного бросила Лариса Павловна. — Опять думаешь только о них.
— Я думаю о Валерии, мам, — ответила Наталья так тихо, что я едва расслышал её из прихожей.
На кухне на несколько секунд стало совсем тихо. Потом жена произнесла уже ровнее:
— Сейчас нам, по сути, нечего делить, кроме ипотеки. А вот через два месяца ситуация изменится.
Я стоял на мягком коврике в одном носке, с бумажным пакетом в руке, и не мог пошевелиться. Настенные часы, которые когда-то подарила моя мать на новоселье, мерно тикали в коридоре. Раньше этот звук растворялся в общем домашнем шуме, а теперь каждый щелчок будто бил изнутри.
К этому моменту я уже успел услышать достаточно. Наталья говорила с матерью тем самым голосом, каким обычно удерживала её от лишних советов: спокойно, почти шёпотом, но с таким напряжением, будто ещё слово — и всё сорвётся.
— Мам, я тебе ещё раз повторяю: сейчас я ничего подавать не собираюсь, — сказала она до этого.
Ответ Ларисы Павловны я разобрал плохо.
— Не потому, что передумала, — продолжила Наталья. — А потому, что сейчас это неразумно. У нас ипотека, у Валерии экзамены, квартира оформлена на двоих. Если рубануть сгоряча, потом сами же в этом завязнем.
Я тогда перестал дёргать шнурки на ботинке и замер.
— Если Максим получит эту должность, всё будет по-другому, — сказала жена. — Сто двадцать восемь тысяч гривен плюс квартальные выплаты. При таком доходе уже можно хотя бы обсуждать выкуп моей доли, если банк согласится переоформить кредит. А сейчас я не вытяну ни отдельное жильё, ни платежи.
После её слов Лариса Павловна и произнесла то самое: что Наталья опять всё взваливает на себя и думает только о нас.
— Наташа, — уже мягче сказала тёща. — Ты правда уверена, что хочешь именно этого?
— Мам, я не знаю, чего хочу, — выдохнула жена. — Я знаю только одно: так больше не могу.
О фарфор тихо звякнула чашка.
— Только Максиму ничего не говори, — добавила Наталья. — И Валерии тоже. Я сама поговорю с ними, когда решусь.
У меня будто перехватило горло. На кухню я не вошёл.
Я молча сунул ногу обратно в ботинок и даже не стал завязывать шнурок. Осторожно приоткрыл входную дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко, и вышел на лестничную площадку.
Пакет я оставил на широком подоконнике между пятым и шестым этажами. Поставил его туда всего на секунду — освободить руки, застегнуть куртку. А потом просто спустился вниз и даже не вспомнил о пирожных.
Хотя ещё час назад этот пакет казался мне началом нормального, спокойного вечера.
Эклеры я взял в «Хлебнице» рядом с офисом. Четыре штуки — с плотным настоящим заварным кремом, тяжёлым, как в детстве. Я попросил коробку, но упаковки закончились, и продавщица, измученная к концу смены, аккуратно разложила пирожные на дне крепкого бумажного пакета с ручками.
— Только не размахивайте им, — предупредила она, протягивая покупку через стеклянную витрину.
Я тогда даже улыбнулся:
— Донесу целыми. Обещаю.
Было без двадцати семь. Вторник, середина ноября. За окнами уже стояла густая промозглая темнота.
За последние полгода я впервые уходил с работы не ближе к десяти вечера, а сразу после вечерней планёрки.
Днём Аркадий Сергеевич Гусев, наш многолетний директор, которого через две недели переводили с повышением в киевский офис, задержал меня у себя. Он закрыл дверь, посмотрел тяжёлым, усталым взглядом и сказал:
— Решение объявят первого декабря. Я за тебя, ты это знаешь. Но Киев есть Киев, и там ещё Кораблёв.
О Матвее Кораблёве из сумского филиала я слышал давно. И о том, что Гусев продвигает на своё место именно меня, тоже догадывался.
Но одно дело — понимать намёки, и совсем другое — услышать это прямо. Напряжение, копившееся годами, вдруг отпустило, оставив после себя только звенящую усталость.
Мне до боли захотелось домой.
Без звонков по работе. Без ноутбука на коленях. Без отчётов, сроков, квартальных показателей и чужих задач. Просто — ужин, тишина, семья.
Я даже представлял, как поставлю пакет на стол. Валерия первой выберет самый крупный эклер. Наталья покачает головой, будто собирается отчитать меня за очередные сладости, а потом всё равно возьмёт свой. Четыре пирожных: для Натальи, для нашей пятнадцатилетней Валерии, для тёщи, которая по вторникам часто засиживалась у нас до позднего вечера, и для меня.
Обычный семейный вечер. Именно его мне тогда и хотелось.
Но вместо этого я сидел во дворе в машине, захлопнув дверь, и не поворачивал ключ в замке зажигания. Салон стремительно остывал.
Я смотрел на жёлтые окна нашего этажа и снова прокручивал в голове её фразу: «А вот через два месяца ситуация изменится».
Несколько раз я уже хватался за ручку двери. Хотел подняться, войти на кухню, посмотреть Наталье прямо в глаза и потребовать объяснений.
Но каждый раз меня останавливало одно и то же понимание: так не говорят в запале после случайной ссоры. Так говорят после того, как всё подсчитали, открыли таблицы, сверили платежи, прикинули варианты и приняли решение.
В восемь телефон в кармане коротко завибрировал. Наталья.
— Ты где?
— Задержали, — ответил я и сам не узнал свой голос: хриплый, надломленный. — Гусев.
— Ужин разогреть?
— Разогрей.
Говорила она совершенно обычно. Тепло, заботливо, по-домашнему привычно.
И именно от этой будничной нежности мне стало хуже всего.
В квартиру я вернулся уже в начале десятого. Лариса Павловна к тому времени уехала. Валерия сидела у себя в комнате в огромных наушниках.