Но в тот день она промолчала. И сейчас тоже не произносила лишнего: для тёти Татьяны моя мать всё равно оставалась старшей сестрой, а идти против неё открыто она бы не решилась.
В один из последних своих визитов тётя Татьяна почему-то дольше обычного возилась в прихожей. Медленно застёгивала пальто, поправляла воротник, будто собиралась с мыслями. Потом, так и не повернувшись ко мне лицом, сказала почти шёпотом:
— Она ведь не хотела тебе зла, Анна. Просто не умеет увидеть дальше того, что лежит перед глазами. Валерия с ней ласковая — значит, хорошая. Заботится — значит, родная. А что у тебя внутри в этот момент творится, до этого она не доходит. Не из жестокости. Ей так удобнее жить.
Я ничего не ответила. Только закрыла за ней дверь и ещё долго стояла в коридоре, упершись спиной в холодную стену. С лестничной площадки постепенно уходил звук её шагов. Удобнее. Возможно. Только мне от этого удобства легче не становилось.
В сентябре, спустя полгода после той свадьбы, на экране телефона высветился незнакомый номер. Я взяла трубку почти машинально: по работе мой номер был у нескольких пожилых пациенток с участка, и я решила, что звонит кто-то из них.
— Анна, привет. Это Валерия.
Я замерла. За окном висело тяжёлое серое небо, крыши будто придавило мокрой осенью, а к стеклу прилипли первые жёлтые листья.
— Анна, ты чего молчишь? Всё ещё дуешься? Ну сказала я тогда глупость на свадьбе, не подумала. Бывает же такое. Твоя мама переживает, Сергей переживает, все переживают, одна ты держишься, как будто конец света случился. Ты взрослая женщина, ну нельзя же из-за одной фразы так всё рушить.
Голос у неё был прежний. Мягкий, тёплый, обволакивающий — тот самый, которым она десять лет говорила со мной в столовой. Этим голосом она когда-то жалела меня, когда я приходила разбитая после тяжёлых смен. Наверное, точно так же она разговаривала и с Дмитрием, когда кормила его с ложечки в том кафе.
Я слушала её и вдруг ясно поняла: да, это всё та же Валерия. Та самая женщина, с которой я годами делила обеды, обсуждала работу, здоровье, фильмы, чужие свадьбы и собственные беды. И сейчас она вроде бы произносила правильные слова: «сказала глупость», «не подумала», «с кем не случается». Только в этих словах не было ни Дмитрия, ни предательства, ни той фразы про «нормальную дочь». Будто всё произошедшее можно было сложить ровно, как праздничную скатерть после застолья, убрать на полку и сделать вид, что ничего особенного не случилось.
— Анна, ну скажи хоть что-нибудь, — попросила она уже с лёгким раздражением.
Я молча нажала на красную кнопку. Потом открыла настройки и отправила этот номер туда же, где уже лежали остальные, — в чёрный список.
Прошло ещё примерно два месяца. Наступил ноябрь. Темнело рано, домой я возвращалась уже в полной темноте. Заходила на кухню, щёлкала выключателем и несколько секунд просто стояла у двери, привыкая к пустоте. Потом варила макароны или разогревала вчерашнюю кашу, садилась за стол и ела одна.
Иногда мысль сама возвращала меня в тот день. А если бы я тогда не ушла? Если бы проглотила обиду, промолчала, натянула улыбку? Наверное, сейчас сидела бы за общим столом рядом с мамой и Валерией. Слушала бы её смех, смотрела бы, как она накрывает мамину ладонь своей, как мама говорит ей ласковое «доченька». И каждый раз от одной только такой картины у меня внутри становилось настолько тесно, что хотелось распахнуть окно настежь.
Нет. Я всё сделала правильно. Встала и ушла. Без истерики, без крика, без объяснений. Потому что объяснять было некому. Маме, для которой важнее всего оказалось, что «люди видели»? Сергею, который полгода прятался и молчал? Валерии, которая всерьёз считает, что увести чужого мужчину, а потом занять чужое место за семейным столом — это просто «ляпнула, не подумала»?
Однажды тётя Татьяна сказала, что мама ей звонила и плакала. Говорила, что ей одиноко. Что Валерия вроде приезжает по выходным, привозит продукты, помогает по дому, но всё равно «не то». Что ей нужна Анна, а не Валерия. Только первой набрать она не может: если позвонит, придётся признать, что виновата.
Я слушала и молчала. Потому что мне тоже было одиноко. Только моё одиночество началось не в ноябре и не после свадьбы. Оно тянулось уже два года — с того самого дня, когда я увидела чужую ложку в тарелке мужчины, которого считала своим. Но о моём одиночестве мама не плакала. Тогда она сказала: «Найдёшь другого», — и пошла пить чай с Валерией.
Бывало, вечером я сидела на кухне с чашкой в руках и вдруг понимала, что всё ещё чего-то жду. Не звонка с жалобами через тётю Татьяну. Не слов о том, что мама расстроена. Не напоминаний о том, что на свадьбе были люди. Я ждала самой простой фразы: «Анна, прости меня. Я была неправа». Всего четыре слова. За восемь месяцев мама так и не нашла в себе сил их произнести.
Я не знаю, позвоню ли ей когда-нибудь сама. Возможно, однажды позвоню. Разблокирую номер, наберу его по памяти, как делала раньше, даже не глядя на экран. Но не первой. Сначала она должна каким-то образом сказать мне эти слова. Через тётю Татьяну, через записку, оставленную в двери, через короткое сообщение — как угодно. «Анна, прости. Я была неправа».
Я ведь ничего не устраивала. Не писала длинных обвинений, не требовала объяснений, не звонила ночью в слезах. Я просто поднялась из-за стола и вышла. И эта тишина оказалась громче любого скандала. Потому что за восемь месяцев ни мама, ни Сергей не сделали одного-единственного простого шага: не позвонили и не сказали прямо, что были неправы.
Валерия хотя бы позвонила. Правда, свела всё к тому, что «ляпнула» и «с кем не бывает». Мама передала через тётю Татьяну, что расстроена. Сергей продолжает молчать. За все эти месяцы — ни одного нормального разговора, ни одного сообщения, ни одной попытки встать передо мной честно и объясниться.
Если подумать, Валерия как раз поступала в соответствии со своими правилами. Она всегда умела устраиваться там, где для неё не было места. Занимать чужие стулья, чужие роли, чужих мужчин. Только потом почему-то удивлялась, что её не встречают с радостью.
А мама так и не попросила прощения. Ни через тётю Татьяну, ни через Сергея, ни через кого-то ещё.
А вы бы стали ждать?