— Ремонт в квартире моей матери оплатишь ты. В конце концов, ты и так живёшь на моём обеспечении, — ровным голосом произнёс Андрей и спокойно потянулся к солонке.
Анна застыла посреди кухни со сковородой в руках. Полотенце съехало с ладони, раскалённая ручка обжигала кожу, но поставить тяжёлый чугун на подставку она почему-то не могла.
— Что ты сейчас сказал?
— А что тут непонятного? У мамы стояк протекает, на кухне сырость и плесень, окна ещё бог знает каких времён. Ей шестьдесят восемь. Я одиннадцать лет выплачиваю ипотеку за эту квартиру, где ты живёшь. Значит, ремонт у неё — твоя часть. По-моему, вполне справедливо.
Он говорил без раздражения, почти буднично, словно обсуждал список покупок или расписание коммунальных платежей. За стеной сын увлечённо стрелял в своей игре, и из наушников доносился металлический треск выстрелов.
Анна наконец опустила сковороду на плиту и села напротив мужа.
— Значит, я живу за твой счёт?
— Ань, только не начинай сцен. Квартира на мне, кредит на мне, машина тоже на мне.
— А еда? А секция Егора? А зимняя куртка, которую мы покупали ему в октябре? А лечение зубов твоей мамы весной — шестнадцать тысяч восемьсот гривен?
— Ну это же обычные бытовые расходы.
Её пальцы машинально сгребли крошки со стола в маленькую кучку, а потом смахнули их в ладонь. Одиннадцать лет этих «обычных расходов».
Анна работала зубным техником в частной лаборатории на Первомайской. Коронки, каркасы, гипсовая пыль под ногтями, к вечеру — запах воска в волосах и усталость в спине. Зарплату ей переводили двумя частями, и обе исчезали почти сразу: пакеты из супермаркета, робототехника для Егора, кроссовки, лекарства, подарки родне Андрея на каждый праздник, включая даже двоюродных тёток и племянников.
— Ладно, — после паузы сказала она. — Сколько нужно?
Андрей повернул к ней экран телефона. В заметках аккуратным столбиком была набрана смета: демонтаж, стяжка, разводка труб, плитка, окна, потолки.
— Сто тридцать шесть тысяч гривен под ключ. Возможно, по ходу немного прибавится.
— У меня нет ста тридцати шести тысяч.
— У тебя есть шестнадцать тысяч в месяц и нет ни одного серьёзного обязательного платежа. Разобьёшь на полгода.
Ни одного серьёзного платежа. Анна смотрела на привычную складку у его губ и вдруг поняла: он не язвит, не пытается специально унизить. Он правда так считает. Раз он перечисляет деньги банку, значит, он содержит семью. А всё остальное будто появляется само: еда в холодильнике, чистая одежда, кружки, лекарства, подарки, школьные мелочи — как вода из крана.
— А если я откажусь?
Андрей провёл пальцами по переносице. В этом движении неожиданно проступила усталость, которую она давно за ним не замечала. У него в фирме уже третий месяц урезали квартальные выплаты. Он не жаловался, но по вечерам всё чаще сидел в машине во дворе по десять-пятнадцать минут, прежде чем подняться домой.
— Ань, я один не потяну. У меня кредит, у матери труба течёт, у Марины платное обучение. Я не прошу от тебя подвига. Я прошу нормального человеческого участия.
— Участие — это когда расходы делятся пополам.
— Пополам было бы, если бы ты вложилась в эту квартиру. В квадратные метры ты не вложила ничего.
Он равнодушно пожал плечами и спрятал телефон в карман.
— Тогда я скажу матери, что моя жена не посчитала нужным помочь.
Свекровь набрала примерно через час — точно в тот момент, когда руки Анны были по локоть в мыльной воде.
— Анечка, золотце, Андрей сказал, ты не против.
— Он так сказал?
— Ну а как же иначе, я ведь не чужая вам. Я уже и плитку присмотрела — беленькую, с серым рисунком, прямо как в красивых журналах. И мастер хороший есть, Антон. Он Тамаре Ильиничне ванную делал, она до сих пор нахваливает. В понедельник зайдёт посмотреть. Только предоплата нужна в пятницу. Сорок четыре тысячи гривен.
— Сорок четыре тысячи в пятницу, — медленно повторила Анна.
— Анечка, у меня же труба течёт, я тазик подставляю. В моём возрасте уже не дело с тазиками бегать.
Это было правдой. В январе Анна сама видела жестяной таз под стояком и рыжеватое пятно на потолке у соседей снизу. Наталья Сергеевна жила одна в двухкомнатной квартире на Гвардейской с восемьдесят второго года, с тех пор как похоронила мужа. Пенсия, кот, герань на подоконнике, передачи о путешествиях по вечерам. Она не была злой. Просто была устроена так, что любая помощь ей как будто полагалась по умолчанию, а благодарность считалась чем-то необязательным.
— Наталья Сергеевна, а Андрей сколько собирается вложить?
Пауза вышла совсем короткой, но Анна её услышала.
— Андрюша ипотеку платит, деточка.
Снова эти стены. Стены, в которых у Анны была регистрация, несколько полок в шкафу и вечное ощущение, что всё здесь не совсем её.
Вечером написала Марина, дочь Андрея от первого брака. Восемнадцать лет, второй курс колледжа, постоянные наушники в ушах и вечный голод.
«Ань, можно я в субботу к вам зайду? Мама к тёте уехала, а я уже не могу смотреть на макароны с сыром».
Анна смотрела на сообщение дольше, чем требовалось для ответа. Марину она знала с семи лет: заплетала ей косички, водила к ортодонту, сидела рядом всю ночь после её первого болезненного расставания, покупала прокладки и объясняла вещи, которые вообще-то должна была объяснять родная мать.
«Приходи. Сделаю плов».
В пятницу утром, между двумя каркасами, Анна открыла банковское приложение и перевела Наталье Сергеевне сорок четыре тысячи гривен. Это были все деньги, которые она третий год откладывала на собственный микромотор и печь. Поле для комментария она оставила пустым.
А в понедельник позвонил Антон и бодрым голосом сообщил, что при вскрытии пола обнаружилась одна неприятная проблема, поэтому первоначальная смета, скорее всего, немного увеличится.