Та самая «неприятная проблема» в марте потянула ещё на тридцать две тысячи гривен. В апреле всплыла следующая — уже на двадцать четыре.
— Там алюминий, Анна, ещё шестидесятых годов, — докладывал Антон по телефону, а где-то рядом весело тарахтел перфоратор. — Я говорю честно: можно оставить. Но если потом начнёт сыпаться, ко мне без претензий.
Анна слушала его, устроившись на подоконнике в комнате отдыха, где, по правде говоря, не отдыхал никто. На коленях у неё стояла коробка с гипсовыми слепками, пальцы были в белой засохшей пыли.
— Антон, а вы с Андреем это согласовывали?
— Андрей Николаевич сказал, что все финансовые вопросы решает жена.
Напротив Ирина мешала растворимый кофе ручкой от шпателя. Услышав эту фразу, она медленно подняла брови и дождалась, пока Анна уберёт телефон.
— Сто тридцать шесть тысяч, да? В квартиру его мамы?
— Там стояк течёт. Я сама видела, правда течёт.
— Анн, я сейчас не про стояк. — Ирина подула на кружку. — Я про другое. На кого вообще оформлена квартира?
— На свекровь.
— Ты проверяла?
— Ирин, ну что ты начинаешь, как в сериале.
— Я не в сериале. Я после развода два года искала, куда ушли мои деньги на дачный домик. — Она отпила кофе и скривилась. — Просто спроси. Один раз. Чтобы потом не жить с комом в горле.
Спросить Анне было неловко. Даже не перед Натальей Сергеевной — перед самой собой. Одиннадцать лет рядом с человеком, общий быт, ребёнок, кредиты, кастрюли, болезни, отпуска, а теперь вдруг — проверять его мать, будто она посторонний застройщик.
Но вечером она всё-таки начала разговор. Не о документах. О деньгах. Попросила Андрея хотя бы оставшиеся расходы делить пополам.
Он ничего не ответил сразу. Взял телефон, открыл калькулятор и начал вслух вводить цифры: ежемесячный платёж, умножить на двенадцать, умножить на одиннадцать. Потом развернул экран к ней.
— Вот это я внёс за все годы. А теперь покажи, сколько внесла ты.
— Я закрывала всё остальное.
— «Всё остальное» — это чеки, которых у тебя нет. Их не посчитать. — Он говорил без крика, почти ровно, и от этой уверенной правоты становилось только хуже. — Мои платежи видны, Анна. Твоих не видно.
Она хотела сказать, что его платежи и были видны только потому, что её деньги растворялись во всём ежедневном. В еде, одежде, лекарствах, школьных сборах, носках, супах, батарейках, шампунях. Хотела сказать, что суп не выдаёт квитанций. Но фраза получалась слишком длинной для их маленькой кухни, и Анна промолчала.
Из комнаты вышел Егор — в одних трусах, с пустой тарелкой в руке. Посмотрел на родителей, сидящих по разные стороны стола, и так же молча вернулся назад. В тринадцать лет уже многое понимаешь, но ещё не умеешь задавать взрослые вопросы.
— Мама в четверг давление мерила, — сказал Андрей тише. — Двести на сто.
— Ты это к чему сейчас?
— Да ни к чему. Просто сказал.
В субботу Анна сама поехала на Гвардейскую, с деньгами на плитку.
Квартира была ободрана до костей: шершавые серые стены, голая лампочка на скрученном проводе, посреди комнаты — старый шкаф, сложенный горкой, как после погрома. В воздухе стоял запах сырого бетона, цемента и пыли. Антон, в кепке набекрень, водил её по комнатам, словно экскурсовод по раскопкам: показывал свежую разводку, рассказывал, где что будет, хвалил сделанную работу и уверял, что в сроки они почти укладываются.
Наталья Сергеевна семенила следом в пуховом жилете, надетом прямо поверх халата, и время от времени гладила стены ладонью.
— Анночка, а ты не думала, может, сразу входную дверь поменять? Эта же никакая. Ворам только кивнуть осталось, ей сто лет.
— Дверь потом.
— Ну потом так потом. — Свекровь остановилась в проёме комнаты, где когда-то была спальня, и будто вдруг уменьшилась. — Мы этот пол с Виктором сами настилали. В семьдесят восьмом. Я лак с завода таскала в банке из-под краски. Всё боялась, что на проходной остановят.
Она оборвала фразу, опустила руку и посмотрела в окно. На голых ветках во дворе сидели чёрные галки.
— А теперь весь пол в контейнере валяется. И Виктора нет. И пола нет.
Голос у неё надломился. Не театрально, не с расчётом на жалость — просто не выдержал. И Анна, которая ехала сюда с твёрдым намерением наконец говорить жёстко, вдруг обняла эту чужую, упрямую женщину за плечи. Под жилетом они оказались маленькими, острыми, почти детскими.
— Сделаем всё, Наталья Сергеевна. Всё будет нормально.
Из кухни выглянул Антон с рулеткой в руке.
— Хозяйки, по ванной что решаем? Молодая хозяйка просила угловую, но она по размерам не проходит. Прямая становится без проблем.
Анна повернулась к нему.
— Какая ещё молодая хозяйка?
Наталья Сергеевна ответила мгновенно, слишком быстро для своего возраста:
— Да он про Марину, Анночка. Внучка же. Ходит тут, меряет, командует. Антончик шутит.
Антон переводил взгляд с одной на другую и на всякий случай улыбался.
— Тогда ставлю прямую, — сказал он.
Анна протянула конверт с деньгами. Пересчитывать его никто не стал.
В машине она ещё долго сидела, не поворачивая ключ. Потом достала телефон, открыла переписку с Мариной и нашла сообщение недельной давности: фотография образцов плитки. Тогда Анна смотрела только на цвета, а теперь заметила подпись под снимком. Всего три слова, которые в прошлый раз проскользнули мимо.
«Как думаешь, мне подойдёт?»
Плов Анна поставила на стол в воскресенье. Марина ела так, как едят в восемнадцать: быстро, с аппетитом, много, не выпуская телефон из левой руки.
— Анн, посмотри, какой смеситель бабушка себе выбрала.