— Золотой, представляешь. Прямо зо-ло-той.
— Кошмар какой-то.
— Я ей сказала: «Ба, это уже не кухня, а танцпол». — Марина прыснула, подвинула к себе тарелку за второй порцией. — Хотя ладно, пусть радуется. Ей же там жить… ну, пока.
Анна медленно опустила ложку на край тарелки.
— Что значит — пока?
— Ну… — Марина вдруг замялась. Подняла глаза от телефона, и лицо у неё сразу стало растерянным, почти детским. — Ты разве не знаешь?
— Чего именно я не знаю, Марин?
— Бабушка квартиру на меня переписала. Ещё позапрошлой весной. Дарственную оформили. Папа сказал, так будет проще: потом без лишних налогов, без нотариуса и всей этой возни. — С каждым словом голос у неё становился тише. — Я думала, ты знаешь. Правда думала. Ты же у нас всегда всё знаешь.
В кухне мерно подкапывал кран. Анна почему-то слышала не звук вообще, а каждую отдельную каплю.
Позапрошлой весной. То есть ещё до прорвавшего стояка, до пятен плесени, до Антона с его алюминиевыми профилями квартира на Гвардейской уже перестала принадлежать свекрови. Все эти месяцы Анна вкладывалась не в жильё Натальи Сергеевны, а в недвижимость девочки, которую сама когда-то возила к ортодонту. Вкладывалась своими руками, своими отложенными на печь и микромотор деньгами. И никому из них не пришло в голову сказать ей об этом прямо.
Она посмотрела на Марину и увидела не хитрую наследницу, а испуганного ребёнка с набитым пловом ртом.
— Ешь, — тихо сказала Анна. — Всё нормально.
— Анн…
— Ешь, я сказала. Ты здесь ни в чём не виновата.
Андрей пришёл домой уже ближе к десяти. Снял куртку, повесил её на крючок и, как всегда, щёлкнул кнопкой чайника.
— Квартира твоей матери оформлена на Марину.
Он даже головы не повернул.
— Да. А что?
— Андрей.
— Что Андрей? — Он поставил кружку на стол и наконец обернулся. На лице у него было настоящее, неподдельное недоумение. — Мама вправе распоряжаться своей квартирой как хочет. Марине от меня ничего особо не достанется, её мать живёт в заводском общежитии. А эта квартира потом останется Егору. По-моему, всё честно. И вполне разумно.
— Эта квартира? — переспросила Анна.
Он выдержал паузу чуть дольше, чем следовало.
— Ты же знаешь, на кого она оформлена.
Да, она знала. Ипотеку Андрей взял ещё за год до свадьбы, платил сам, и юридически квартира принадлежала только ему. Одиннадцать лет Анна старалась не думать об этом. Казалось унизительным считать метры и права, когда вы вроде бы семья. Прописка. Полка в шкафу. Общая кастрюля супа на плите.
— Значит, я оплачиваю ремонт в чужой квартире, а к собственному жилью не имею никакого отношения.
— Ты помогаешь с ремонтом бабушке моей дочери, — произнёс он медленно, будто объяснял очевидное. — Одиннадцать лет ты называла Марину своей. Или это было просто красивыми словами?
Это оказалось самым метким из всего, что он сказал за последний год. Удар пришёлся ровно туда, куда он и целился.
Ночью Анна так и не уснула. Лежала на спине, слушала, как где-то сверху в трубах гудит вода, и убеждала себя, что, может быть, действительно перегнула. Марина ни в чём не виновата. Если сейчас всё развалить, Егор будет таскаться между двумя квартирами с рюкзаком. Наталья Сергеевна останется с недоделанной ванной и своим вечным давлением. Можно ведь просто дотерпеть. Так многие живут. Её мать тоже дотерпела до конца — и ничего, вроде прожила.
Под утро она поднялась, налила себе воды, открыла в телефоне банковские переводы и стала прокручивать историю вверх.
Сорок четыре тысячи гривен в феврале. Тридцать две тысячи — в марте. Двадцать четыре — в апреле. Шестнадцать тысяч наличными Антону под расписку в клетчатой тетради, которую он завёл «для порядка». Ещё двадцать тысяч — четырьмя платежами за окна.
Сто тридцать шесть тысяч гривен. Ровно та сумма, которую в первый вечер назвали за этим же кухонным столом.
В четверг Анна взяла на работе отгул и поехала к юристу. Евгения Павловна принимала в полуподвальном кабинете жилого дома: электрический чайник на тумбе, кот на подоконнике, стопки папок почти до потолка. Она слушала внимательно, не перебивая, потом повернула к себе телефон с выпиской переводов.
— Назначение платежа нигде не прописывали?
— Нет. Ни разу.
— Это одновременно плюс и минус. Плюс в том, что вы не указали слово «подарок» или «дарение». Минус — доказывать придётся вам. Расписка от бригадира есть, переписка с ним сохранилась, смета в мессенджере тоже, соседей по стояку можно будет привлечь как свидетелей. — Евгения Павловна сняла очки и положила их поверх папки. — Анна Андреевна, заявлять будем неосновательное обогащение. Ответчиком пойдёт Наталья Сергеевна, поскольку деньги поступали на её карту. Собственницу квартиры привлечём третьим лицом.
— Марину.
— Да, Марину. Ей уже восемнадцать, она совершеннолетняя. — Юрист посмотрела на Анну прямо, без смягчения. — И ещё один момент. Ответчице шестьдесят восемь, у неё гипертония. Суд это увидит. Соседи увидят. Ваш сын тоже, скорее всего, узнает. Право у вас есть, и оно вполне законное. Но заранее решите, готовы ли вы к тому, как это будет выглядеть со стороны.
Анна смотрела на кота, свернувшегося клубком между папками.
— Готовьте претензию, — сказала она наконец. — Только вручать я буду сама.
Приёмку назначили на субботу, ровно к полудню. В квартире пахло свежей краской и новым линолеумом. На подоконнике стоял чайник, рядом — шесть пластиковых стаканчиков. Свекровь нарезала лимонный кекс на тонкие ломтики.
Кухня действительно вышла удачной. Гладкие белые фасады без ручек, спокойная серая плитка и тот самый золотой смеситель, который вживую оказался вовсе не кричащим, а мягким, тёплым, почти как потемневшая латунь.
— Анн, правда красиво, — сказала Марина с порога.