Девушка топталась у входа, спрятав кисти в длинные рукава худи, и всё время отводила глаза, будто боялась случайно встретиться с Анной взглядом.
Антон тем временем разложил на подоконнике бумаги: акты, гарантийные листы, какие-то сметы. Спокойно рассказывал, сколько действует гарантия на швы и затирку. Андрей ходил вдоль стены, проверяя выключатели, щёлкал ими туда-сюда, словно именно это сейчас было самым важным.
Анна открыла сумку и достала оттуда вовсе не ручку.
Белый плотный конверт. И два одинаковых экземпляра документа.
— Наталья Сергеевна, это для вас.
Свекровь вытерла ладони о кухонное полотенце, взяла бумаги, пробежала глазами первую строку и медленно подняла голову.
— Аннушка… что это такое?
— Досудебная претензия, — ровно сказала Анна. — Сто тридцать шесть тысяч гривен. Деньги, которые с февраля по май переводились на вашу карту и передавались ремонтной бригаде. Прошу вернуть их в течение десяти дней. Потом будет исковое заявление.
В кухне будто выключили звук.
Антон замолчал и аккуратно положил ручку рядом с актами.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — тихо спросил Андрей.
— На втором экземпляре поставьте подпись, что получили, — продолжила Анна, не глядя на мужа. — Если не хотите — отправлю заказным письмом с описью вложения. Мне всё равно.
— Это моя мать.
— А это собственница квартиры, — Анна кивнула в сторону Марины и тут же пожалела об этом: девочка резко отступила к дверному косяку, будто её толкнули. — Марин, к тебе это не относится. Ты не знала про деньги.
— Я правда не знала, — едва слышно произнесла Марина, глядя в пол.
Наталья Сергеевна держала листы обеими руками. Так держат не претензию, а повестку, от которой уже невозможно отвернуться.
— Я же к тебе как к родной относилась, — сказала она глухо. — Я тебе консервацию передавала, огурцы, варенье…
— А квартиру переоформили молча.
— Так это же внутри семьи…
— Именно, — Анна застегнула сумку. — Я тоже про семью. Три года откладывала себе на профессиональную печь. Теперь эта печь у вас в ванной — только называется ремонтом и закрыта плиткой.
Андрей сделал шаг к ней и остановился совсем близко. Голос у него стал низким, почти шёпотом — видимо, чтобы Антон ничего не услышал.
— Ты сейчас пожилую женщину по судам потащишь. Из-за денег. Ещё и при чужих людях.
— Я этой пожилой женщине ремонт оплатила, — так же тихо ответила Анна. — Тоже из-за денег. Только молча.
Подписи она ждать не стала.
Вышла из квартиры, спустилась по лестнице мимо старого облезлого шкафа, который так и стоял на площадке, и между вторым и первым этажом вдруг остановилась. Ноги словно перестали её держать. Анна прислонилась плечом к стене, уставилась на ряд почтовых ящиков и медленно досчитала до тридцати.
Потом пошла дальше.
Решение суда было вынесено в ноябре.
В пользу Анны взыскали восемьдесят четыре тысячи гривен. В остальной части отказали: шестнадцать тысяч, переданные наличными под расписку в обычной тетрадке, суд не принял. Ещё тридцать шесть тысяч прошли переводами, где Анна сама когда-то, в совсем другой жизни, подписала назначение: «маме на кухню».
Деньги начали удерживать частями из пенсии. Анна теперь точно знала, в какой день и какая сумма поступит на счёт.
Жила она уже отдельно — в съёмной однокомнатной квартире на Первомайской, всего в десяти минутах пешком от лаборатории. Мебель была чужая, некрасивая, немного расшатанная. Зато окна выходили на восток, и утром солнечный свет ложился прямо на стол, где у неё сохли гипсовые заготовки.
Егор остался с отцом. Так было удобнее: школа рядом, кружок робототехники рядом, друзья — в том же дворе. По субботам он приезжал к Анне, ел, валялся до обеда, играл на телефоне или в приставку.
В январе, уже обуваясь в прихожей, он вдруг сказал, не поднимая головы:
— Мам, бабушка в больнице лежала. Давление. Это же из-за тебя.
Анна не стала возражать.
Спорить с тринадцатилетним мальчиком о том, кто кого первый обманул, было бессмысленно. А объяснять ему про дарственную, про переводы, про ремонт и суд — значило бы тянуть сына на свою сторону. Этого она себе не позволила.
— Приезжай в субботу, — только сказала она. — Плов приготовлю.
Егор кивнул и ушёл.
Наталья Сергеевна ей больше ни разу не позвонила.
Андрей подал на развод в декабре. Без криков, без громких сцен, почти деловито. Делить им оказалось особенно нечего: квартира была его, машина тоже. Микроволновку и стиральную машину Анна забрала — они принадлежали ей.
Марина написала перед Новым годом. Поздно ночью. Сообщение было длинное, сбивчивое, с ошибками и без точки в конце.
«Анн я сказала папе чтобы он вернул тебе деньги а он говорит что это вопрос принципа. Я устроилась подрабатывать в пиццерию. Я не хочу эту квартиру если она так досталась. Можешь не отвечать я всё понимаю»
Анна прочитала сразу, но ответила только через два дня.
Коротко:
«Квартиру забирай. Она твоя. Приходи поесть».
Марина так и не пришла.
Иногда она ставит сердечко под фотографиями Анниных работ, которые та выкладывает для клиентов.
Деньги, взысканные по суду, лежат на счёте нетронутыми. На печь и микромотор уже хватило бы. Можно было бы давно оформить заказ, выбрать модель, оплатить доставку, освободить место у стены.
Но Анна почему-то не делает этого.
Каждый раз, когда она открывает банковское приложение и видит очередное поступление — небольшую сумму, удержанную с чужой пенсии, — она закрывает экран быстрее, чем успевает додумать мысль до конца.
А иногда всё-таки думает.
Потому что тот жестяной таз под трубой в квартире на Гвардейской она видела своими глазами.
Скажите честно: правильно ли поступила Анна, когда через суд взыскала деньги с шестидесятивосьмилетней свекрови за ремонт, который когда-то сама согласилась оплатить?