Я сердилась уже и на саму себя — за то, что стала такой жёсткой, почти чужой себе. Потом начинала злиться ещё сильнее: почему я вообще колеблюсь, если это не я вынесла чужие данные из банка?
В половине третьего ночи я всё-таки нажала кнопку «отправить». Захлопнула ноутбук, легла в кровать и уставилась в темноту. Сон так и не пришёл. До самого будильника я просто лежала и слушала, как в квартире щёлкают трубы.
Ответ без имён и фамилий
Ипотеку мне в итоге одобрили. В том же самом банке. Через две недели после моей жалобы, с той самой справкой из приложения. Второй банк тоже дал согласие, но там ставка была выше — кажется, примерно на полпроцента, сейчас уже точно не скажу. Можно, конечно, заявить, что из принципа надо было идти туда. Но мы с Андреем сели и посчитали переплату за двадцать лет. Получалось около трёхсот тысяч гривен. Принципы — это хорошо, только Игорю нужна отдельная комната.
Письменный ответ на жалобу пришёл ближе к концу октября. Заказное письмо, фирменный бланк, подпись какого-то руководителя отдела. Смысл был сухой и канцелярский: служебная проверка проведена, нарушение порядка обращения со сведениями, относящимися к банковской тайне, подтверждено, к сотруднику применены меры согласно трудовому законодательству, банк приносит извинения.
Ни фамилии. Ни имени. Ни одного пояснения, какие именно меры приняли.
Позже пришёл ответ и из Нацбанка: обращение рассмотрено, банк предоставил заявителю ответ. На этом история с бумагами закончилась.
Я убрала письмо в папку, где лежали ипотечные документы. Зачем — сама не понимала. Наверное, просто не смогла выбросить.
А в субботу вечером раздался звонок в дверь. Именно звонок. Свекровь в этот раз не воспользовалась своим ключом. Стояла на лестничной площадке в распахнутом пальто, без шапки, хотя на улице уже прихватывало морозцем.
— Ирину уволили, — сказала она сразу, даже не поздоровавшись. — Теперь ты довольна?
Я растерялась и несколько секунд молчала. Потом предложила пройти на кухню. Она отказалась. Так и осталась в прихожей возле вешалки и, глядя куда-то мимо меня, машинально толкала носком сапога Игоревы кроссовки.
— Ей до пенсии полтора года оставалось. Полтора года, Наталья. Она в этом банке тридцать лет отработала.
— Двадцать два, — зачем-то поправила я.
— Да какая разница! — резко сказала свекровь. — Она к тебе по-человечески, почти как к родной, а ты на неё жалобу написала.
— Я не требовала, чтобы её увольняли, — ответила я. — Я просила выяснить, кто разнёс информацию о моей заявке. Она рассказала вам. И про карту тоже она рассказала. А вы потом написали в общий чат. И тёте Светлане сообщили.
— Я хотела как лучше!
И тут она заплакала. Тихо, без рыданий — она вообще не умела плакать громко. Вынула из рукава платок. У неё платок всегда был в рукаве, прямо как у моей бабушки.
— Вадим в девяносто шестом взял кредит на мастерскую, — проговорила она, утирая глаза. — Хотел шиномонтаж открыть. Через год всё развалилось, а мы потом семь лет платили. Семь лет, Наталья. Я на двух работах, он ночами подрабатывал. В пятьдесят два его не стало. Андрею тогда шестнадцать было. Я не хочу, чтобы у сына повторилось то же самое.
О том кредите я знала, но не в таких подробностях. Андрей никогда нормально не рассказывал. Только говорил, что отец много работал и рано умер.
— У нас не мастерская, Татьяна Павловна, — тихо сказала я. — У нас квартира. И платёж мы заранее рассчитали.
— Вадим тоже рассчитывал, — ответила она.
Она высморкалась, аккуратно спрятала платок обратно в рукав и ушла. Ключ от съёмной квартиры так и остался у неё. Потом я несколько раз собиралась напомнить, но мы всё равно уже готовились переезжать, и я не стала.
В новую квартиру мы перебрались в конце ноября. Снег к тому времени уже лежал. Андрей вместе с мужем Марины полдня носили коробки, сумки и холодильник. Лифт в новом доме работал через раз, поэтому холодильник пришлось тащить на седьмой этаж пешком — с остановками, тяжёлым дыханием и тихой руганью.
А Игорь носился по своей пустой комнате и восторженно кричал, что там эхо. Эхо действительно было — пока не привезли шкаф.
На новоселье свекровь не пришла. Марина передала, что мама приболела. А тётя Светлана сказала, что никакая она не больная, просто не захотела идти. Кому из них верить, я так и не поняла.
Андрей теперь ездит к ней по воскресеньям один. Возвращается молчаливый, закрытый. Я не расспрашиваю, он сам ничего не рассказывает. Только однажды за ужином, не поднимая взгляда от тарелки, произнёс:
— Можно было обойтись без письма.
Больше он эту тему не поднимал. И я тоже.
Про Ирину Павловну я знаю только по чужим словам. Марина говорит, что её уволили по статье. Тётя Светлана уверяет, будто она сама написала заявление, чтобы не уходить с такой формулировкой, и теперь сидит с внуком. Максим, когда я приезжала подписывать документы по сделке, на мой вопрос лишь пожал плечами. Так я и не поняла, знает он правду или просто не хочет говорить.
Свекровь с тех пор в семейном чате пишет только Марине и тёте Светлане. Мне — ничего. Даже с днём рождения в октябре не поздравила, хотя раньше каждый год присылала открытку с розами, такую блестящую, мерцающую.
Чайный сервиз, который она дарила нам на свадьбу, мы всё равно перевезли в новую квартиру. Семь чашек стоят в шкафу, мы из них пьём. Не выбрасывать же.
А Игорь недавно спросил, почему бабушка к нам не приходит. У него ведь теперь своя комната, он хотел показать ей полку с шахматными кубками. Кубок, если честно, пока один.
Я сказала, что бабушка обязательно придёт.
Правда ли это — я не знаю.