С этой мыслью я и доехала до самого цеха, всё время пытаясь убедить себя, что ничего страшного не произошло.
Шестнадцать тысяч девятьсот двадцать гривен в семейном чате
Потом почти неделю стояла тишина. Свекровь не набирала, сообщений не писала. Андрей в воскресенье заехал к ней, вернулся мрачноватый и сказал только, что мама, конечно, обиделась, но со временем отойдёт. Я отвезла в банк справку из электронного кабинета налогоплательщика, а для подстраховки оформила ещё одну заявку в другом банке — прямо с телефона. Решила: ну всё, пронесло.
Но в субботу утром вдруг оживился наш семейный чат. Он назывался «Мамины дети» — это ещё Марина, Андреева сестра, придумала, когда училась в институте. В чате были все подряд: свекровь, Марина с мужем, тётя Светлана, двоюродные из Полтавы и ещё куча родственников, всего человек четырнадцать.
Марина спросила, кто собирается приехать на день рождения к её Степану. Тётя Светлана тут же отписалась, что будет и привезёт пирог. Потом двоюродная Диана поинтересовалась, будет ли торт от Натальи и правда ли, что мы скоро всех позовём на новоселье.
И тут свекровь выдала огромное сообщение. Я его до сих пор почти дословно помню, хотя позже оно пропало — кажется, Марина всё-таки уговорила её удалить.
Полностью пересказывать не стану, но смысл был простой. Никакого новоселья ждать не надо. Ипотеку Наталье не дадут, потому что официальный доход у неё всего двенадцать тысяч четыреста гривен, а по кредитной карте висит долг шестнадцать тысяч девятьсот двадцать гривен, который она от всех скрывает. А Андрей, мол, пусть возвращается домой, потому что мать ему только добра желает.
Шестнадцать тысяч девятьсот двадцать гривен. Сумма была названа точь-в-точь. Эту карту я открыла весной, когда покупала планетарный миксер за двадцать четыре тысячи гривен, и потом постепенно закрывала задолженность. О ней знали только я, Андрей и банк. Андрей такие вещи матери не рассказывает — он вообще с ней деньги не обсуждает, в этом я была уверена.
Выходило, Ирина Павловна так и не позвонила, чтобы всё исправить. Или позвонила, но сказала совсем не то, что обещала.
Андрей прочитал сообщение и молча вышел на балкон. Курить он бросил ещё два года назад, но через стекло я увидела, как он крутит в пальцах сигарету и даже не подносит её к губам. Откуда она у него взялась, понятия не имею. Может, у соседа попросил. Минут через пять он вернулся и написал в чат: «Мама, удали это». Свекровь ответила сразу: «Я пишу правду».
Ближе к обеду мне позвонила Марина.
— Наташ, ты только не обижайся, но ты должна знать. Мама ещё вчера возле подъезда всё это тёте Светлане рассказывала. А тётя Светлана уже мне передала. И ещё мама говорит, будто ты приходила к Ирине Павловне на остановку и угрожала ей.
— Я угрожала? — переспросила я, потому что даже не сразу поняла смысл.
— Ну, со слов Ирины Павловны, да. Будто ты пришла, давила на неё, требовала чего-то и сказала, что сломаешь ей жизнь.
— Марин, я ей про шахматы Игоря рассказывала.
— Я тебе верю. Просто говорю, что там теперь обсуждают.
Что я ответила, уже не помню. Наверное, что-то вроде: «Ясно». Потом отключила звонок и села на табурет у окна.
Во дворе сосед с третьего этажа как раз выбивал ковёр на турнике. Огромный такой, с бахромой. Его, по его же рассказам, когда-то привезла тёща с юга, и он любил упоминать эту историю каждому, кто задерживался рядом дольше минуты. Сосед колотил по ковру выбивалкой, пыль летела во все стороны и оседала прямо на машину Ларисы со второго этажа. Лариса потом наверняка снова будет ругаться на весь двор.
В общем, мысли у меня совсем разъехались.
В понедельник я снова поехала в то отделение на проспекте Независимости. Максим заметил меня почти сразу, ещё у входа, и, кажется, понял всё по моему лицу.
— Мне нужно подать жалобу, — сказала я. — Письменно. И чтобы на моём экземпляре поставили отметку о приёме.
Отговаривать он больше не пытался. Сначала принёс какой-то бланк, потом подумал и сказал, что лучше написать в свободной форме. Дал мне несколько чистых листов.
Я писала минут двадцать. Суть изложила сухо: в среду в 11:42 сотрудница отделения Ирина Павловна передала по телефону третьему лицу сведения о моей кредитной заявке и задолженности по кредитной карте. В качестве подтверждения приложен скриншот сообщения из семейного чата, где указана точная сумма долга. Прошу провести внутреннюю проверку по журналу доступа к моей заявке и сообщить результат письменно.
Фамилию я указала полностью. Честно говоря, рука на секунду замерла, когда я её выводила.
Максим поставил штамп на втором экземпляре и вернул его мне. Сказал, что ответ должны дать в течение месяца.
Вечером я составила ещё одно обращение — уже через онлайн-приёмную Национального банка Украины. Текст взяла почти тот же, приложила тот же скриншот. Но кнопку отправки сразу нажать не смогла.
Я просидела на кухне до двух часов ночи. Андрей спал. Игорь тоже спал, свернувшись на своём кресле. А я сидела перед ноутбуком и смотрела на готовое письмо. Ирине Павловне пятьдесят восемь. До пенсии ей осталось полтора года. На нашу свадьбу она дарила чайный сервиз, и мы до сих пор им пользуемся: чашек было восемь, одна разбилась. А если её уволят? Из-за меня? Из-за того, что она по глупости решила пожалеть подругу?
Дважды я выделяла весь текст, собираясь стереть его целиком. Но потом вспоминала, как тётя Светлана стоит у подъезда и слушает про мои шестнадцать тысяч девятьсот двадцать гривен. И как теперь я ещё и «угрожала» человеку на остановке. И злость снова поднималась во мне.