— Вот как. Значит, он у вас несчастный.
Виктория не сводила взгляда с согнувшейся спины Дмитрия. Тот стоял возле шкафа так, будто хотел в него вжаться и исчезнуть.
— А японский лодочный мотор он вам прошлым летом не передавал? Ну, примерно за тридцать две тысячи гривен? Или, может, дорогой эхолот зимой раньше — тоже для вашего лечения?
— Какой ещё мотор, Виктория?! Какой эхолот?! — Елена Викторовна даже задохнулась от возмущения. — Ты что, сегодня выпила? Вы там в Киеве совсем уже разум потеряли?
— Нет, Елена Викторовна, — тихо ответила Виктория. — Сегодня я трезвее, чем когда-либо.
Она отключила звонок.
Дмитрий повернулся не сразу. Медленно, будто каждое движение давалось ему через силу. Лицо у него пошло неровными красными пятнами, взгляд метался по комнате, не находя места, за которое можно было бы зацепиться.
— Вик… я могу всё объяснить. Ты просто неправильно всё поняла.
— Тогда объясняй.
Она скрестила руки на груди и спокойно посмотрела на него.
— Только подробно. Расскажи, как пять лет вытаскивал из меня деньги, прикрываясь больной матерью. Как делал из меня жадную психованную жену перед всей своей роднёй, чтобы тебя жалели, а меня тихо ненавидели. Как ты оставался хорошим сыном за мой счёт.
— Это были общие деньги! — сорвался он, тут же выбирая привычную тактику нападения. — Я мужчина! У меня тоже должны быть какие-то радости! Ты бы мне никогда не дала шестнадцать тысяч гривен на удочку или тридцать две на мотор! Ты думаешь только о своих зубах, ремонтах и кредитах! С тобой жить невозможно — всё по списку, всё по графику!
— Я думала о том, чтобы мы не залезали в долги, — ответила Виктория всё тем же ровным голосом. — И чтобы у нас наконец была нормальная квартира, а не вечная дыра в бюджете.
Её спокойствие выводило его из себя сильнее любого крика. Ему нужна была истерика. Слёзы, дрожащие руки, разбитая чашка — что угодно, чтобы потом ткнуть пальцем и сказать: «Вот видите, с ней невозможно разговаривать».
— Я всю весну пахала на двух проектах, — продолжила она. — Ночами не спала, посадила зрение, жила на кофе и дедлайнах. А ты в это время забирал деньги и рассказывал мне душещипательные истории про дорогие гостиницы у моря для маминого здоровья.
— Я не забирал! — выкрикнул Дмитрий. — Я просто перераспределял средства!
Слова повисли в воздухе такой нелепой канцелярской фразой, что он сам на секунду осёкся. Даже ему, кажется, стало слышно, насколько жалко это прозвучало.
— Хорошо, перераспределитель, — Виктория выпрямилась.
И вдруг поняла: злости больше нет. Обида тоже будто выгорела. Внутри осталась только холодная, брезгливая пустота.
— С сегодняшнего дня ты оплачиваешь себя сам. Свои японские снасти, бензин, еду — ровно половину по чекам. И все оздоровительные поездки любимой мамы тоже из собственного кармана.
— То есть развод? — Дмитрий скривил рот, пытаясь напугать её привычным способом. — Из-за каких-то мелочей ты готова семью развалить? Из-за удочки?
— А зачем разводиться?
Она равнодушно пожала плечами.
— Живи. Только теперь исключительно на свои. Моя зарплатная карта для тебя закрыта. Пароли от всех общих счетов я сменила ещё утром, когда ты начал рассказывать мне про священный сыновний долг. Доверенность по вкладу в понедельник отзову.
Дмитрий застыл с приоткрытым ртом. Такого поворота он явно не ждал. В его представлении жена должна была поплакать, покричать, возможно, устроить сцену, а потом всё равно уступить — ради семьи, ради спокойствия, ради привычного «ну что теперь делать».
— И как, по-твоему, я буду всё это тянуть? — наконец выдавил он. — У меня официальная зарплата четырнадцать тысяч гривен! Мне её на бензин едва хватает!
— Продай мотор, — посоветовала Виктория. — Или верни свою подержанную удочку за шестнадцать тысяч гривен Игорю Сергеевичу. Заодно наскребёшь маме на плацкарт. И четыре тысячи гривен на персики не забудь отложить. А то бедная женщина без моря и фруктов совсем пропадёт.
Она развернулась, взяла ноутбук со стола и вышла из комнаты.
Прошло две недели. Дмитрий всё ещё жил в квартире: уходить ему было попросту некуда, а аренда жилья в его внезапно похудевший личный бюджет никак не помещалась. Но теперь ел он только то, что покупал сам. Полки в холодильнике оказались разделены без лишних разговоров, и любые попытки незаметно взять её сыр, колбасу или йогурт Виктория пресекала сразу и без скидок.
Лодочный мотор, дорогие катушки и прочие «мужские отдушины» Дмитрий мрачно выложил на сайт объявлений. Елена Викторовна звонила каждый день, требовала обещанную поездку к морю, жаловалась на давление, бессонницу и бессердечную невестку. Но денег у Дмитрия почему-то не находилось. Подработку он тоже так и не взял: каждый вечер ссылался на чудовищную усталость после офиса.
А Виктория впервые за пять лет спокойно записалась в хорошую платную стоматологию. По вечерам она сидела на кухне с чашкой зелёного чая, просматривала новости и краем глаза наблюдала, как Дмитрий варит себе самые дешёвые макароны, купленные по акции.
Никто из них никуда не уехал. Не было суда, громкого разрыва, криков на весь подъезд и разбитой посуды.
Просто правила в этом доме изменились окончательно.