Я отвечала спокойно, ведь была молодой и считала естественным, что матери проверяют девушек своих сыновей.
Когда мы уже уходили, она громко сказала Сергею в прихожей: «Худой стал. И глаза какие-то тревожные».
Он рассмеялся.
Я тоже улыбнулась.
Тогда это казалось забавным.
Мы поженились спустя полтора года.
Свадьба была скромной, нам обоим не хотелось большого торжества.
Тамара Николаевна сидела за столом с видом человека, которого привели силой.
Во время тоста за новобрачных она встала и произнесла: «Серёжа, ты у меня один. Не забывай об этом», затем села.
Эти слова я не забыла.
Они надолго остались в памяти.
Катя родилась через два года.
Тамара Николаевна приехала в роддом с цветами, посмотрела на внучку и сказала: «На Серёжу она не похожа. Всё в тебя».
Это прозвучало скорее не как комплимент.
Но бабушкой она была хорошей.
Это я признаю.
Когда нужно, сидела с Катей, читала ей книги, гуляла.
Катя её любила.
Называла «баба Валя» и с удовольствием к ней тянулась.
Проблема заключалась не в отношении Тамары Николаевны к Кате.
Дело было в её отношении ко мне.
Вернее, в том, как она меня игнорировала.
Серёжа был, Катя была, была она сама.
А я — словно тень, безликое приложение, хозяйка, которая готовит и стирает. — «Серёжа, ты похудел», — говорила она при встрече. — «Оля тебя не кормит?» — «Серёжа, ты усталый. Много работаешь? Наверное, дома тоже не отдыхаешь». — «Серёжа, помнишь, как мы с папой ездили на юг? Вот был отдых. Без всяких заграниц».
Я давно перестала реагировать на эти слова.
Просто слышала и отпускала.
Но иногда что-то цепляло.
Как маленький крючок, который больно вытащить.
После разговора, когда Сергей назвал меня ревнивой, несколько дней ходила и думала: может, и правда?
Возможно, я слишком остро воспринимаю ситуацию?
Возможно, она просто пожилая, одинокая женщина, и то, что я считаю манипуляцией, — всего лишь страх потерять сына?
Я даже попыталась взглянуть на всё с её стороны.
Представила себя в шестьдесят восемь лет, одной, без мужа, с единственным сыном, живущим своей жизнью.
Наверное, это тяжело.
Наверное, одиночество давит настолько, что начинаешь искать любой способ привлечь к себе людей.
Но потом я вспомнила: билеты в Одессу.
Восемь месяцев ожидания.
Катя у бабушки.
И звонок ровно в десять вечера, за три дня до вылета.
Нет.
Это не просто страх одиночества.
Это нечто иное.
Тамару Николаевну выписали через десять дней.
Сергей привёз её домой, помог с лекарствами, остался на обед.
Вернулся вечером и сказал: — «Видишь, всё обошлось».
— «Рада», — ответила я.
— «Оля».
— «Что?»
— «Ты злишься».
— «Нет».
— «Злишься. Я вижу».
— «Сергей, я не злюсь. Я просто устала притворяться, что всё нормально».
— «А что здесь ненормального?»
Я посмотрела на него.
Он стоял посреди кухни, высокий, слегка сутулый, с усталым лицом, и смотрел на меня честными глазами человека, который действительно не понимает.
В этом была вся сложность.
Он не понимал.
Не потому что плохой.
Просто он видел в матери — мать.
А я же видела схему. — «Ничего», — сказала я. — «Налить тебе чай?»
— «Налей».
Мы выпили чай.
Обсудили Катю, как она у моей мамы, не скучает ли.
Сергей сказал, что надо забрать её на выходных.
Я согласилась.
Перед сном он обнял меня и сказал: — «Мы поедем. Я обещаю. Летом найдём время».
Я не ответила.
Не потому что не верила.
Просто слова «найдём время» звучали для меня как «никогда».
Наступило лето.
Сергей нашёл горящий тур недорого на неделю, куда-то в Коблево.
Мы снова отвезли Катю к моей маме.
Я вновь достала чемодан, тот же самый, и начала собирать вещи.
На этот раз звонок прозвучал не за три дня, а за четыре часа до такси. — «Серёжа, я не понимаю, что со мной. Вызвала фельдшера, он говорит, давление нормальное, но мне так плохо. Слабость, и в груди что-то. Наверное, нервы».
— «Мама, опиши точнее. Где болит?»
— «Вот тут», — она не могла объяснить, где именно, потому что по телефону «тут» не показывают, — «и ещё спина, и голова немного».
— «Мама, я приеду».
Я стояла рядом и слышала весь разговор.
Я смотрела на Сергея, на его лицо, на то, как он уже потянулся за ключами, и что-то во мне просто сломалось.
Не громко.
Без скандала.
Просто сломалось и всё. — «Сергей», — сказала я, — «если ты сейчас уедешь, я не знаю, что будет с нами».
Он остановился.
— «Что это значит?»
— «Это значит то, что я сказала».
— «Ты угрожаешь?»
— «Нет. Я говорю тебе правду. Я больше не могу так. Это уже второй раз. Не считая остальных. Я человек, Сергей. Я твоя жена. У меня тоже есть предел».
Он долго молчал.
Потом произнёс: — «Я не могу бросить маму».
— «Я не прошу тебя её бросать. Я прошу тебя сесть в такси вместе со мной».
— «Она говорит, что в груди болит».
— «Она говорит это каждый раз, когда нам нужно уехать».
— «Оля».
— «Серёжа».
Мы стояли в прихожей, между нами лежал чемодан.
Тот самый.
Голубой, с жёлтой ручкой, который я специально купила под эту поездку ещё в прошлый раз.
Он так и простоял в кладовке год, ожидая.
— «Езжай», — сказала я.
— «Оля…»
— «Езжай. Я сама возьму такси».
— «Ты поедешь одна?»
— «Нет. Я никуда не поеду».
Я взяла чемодан, вернула его в кладовку.
Потом оделась и вышла из квартиры.
Я шла по улице, не зная куда.
Просто шла.
Был август, тёплый вечер, город пах нагретым асфальтом и цветущей липой, хотя для лип уже было поздно.
Я прошла три квартала, затем ещё три, зашла в маленькое кафе с деревянными столиками, заказала кофе и просто сидела.
Мне позвонила подруга Ирина.
— «Ты где?» — спросила она.
— «В каком-то кафе. На Лесной, кажется».
— «Что случилось?»
— «Всё то же самое».
— «Опять свекровь?»
— «Опять».
Ирина помолчала.
Потом сказала: — «Слушай, Оля. Я давно хочу тебе кое-что сказать».
— «Говори».
— «Ты девять лет живёшь рядом с этой ситуацией и всё время надеешься, что что-то изменится. Но ничего не меняется. Потому что для перемен должен измениться Сергей. А он не изменится, пока ты остаёшься».
— «Ты говоришь об уходе?»
— «Я говорю о том, что иногда нужно дать человеку почувствовать, что он теряет. По-другому они не понимают».
Я допила кофе.
Заказала ещё.
— «Ира, я не умею так. Демонстративно уходить».
— «Это не демонстрация. Это честность. Ты сказала ему правду, он не услышал. Может, молчание бывает громче слов».
Я вернулась домой в полночь.
Сергей уже был там, сидел на кухне.
— «Где ты была?» — спросил он.
— «В кафе».
— «Я звонил».
— «Я видела».
— «Почему не ответила?»
— «Не хотела».
Он посмотрел на меня.
Я посмотрела на него.
Мы оба понимали, что что-то изменилось, только не знали, в какую сторону.
— «Мама нормально», — сказал он. — «Действительно были нервы, фельдшер прав. Выпила успокоительное, легла».
— «Хорошо».
— «Оля, прости».
— «За что?»
— «За то, что поехал».
— «Ты имеешь право ездить к матери, Сергей».
— «Но я должен был…»
— «Не надо. Не сейчас».
Я пошла спать.
