Через семь дней я собрала небольшую сумку — не чемодан, а именно сумку — и отправилась к маме.
Официально — чтобы провести время с Катей.
На самом деле — чтобы немного перевести дух.
Пять дней я провела там.
Мама не задавала вопросов.
Она просто кормила меня, приносила чай и по вечерам включала старые фильмы.
Катя скакала рядом, требуя моего внимания, и я с радостью его уделяла.
Всё было просто и понятно: ребёнок, его потребности, моя любовь.
Сергей звонил ежедневно.
На третий день спросил: — Ты не приедешь? — Скоро приеду. — Ты меня наказываешь? — Нет, Сергей.
Я просто отдыхаю.
На шестой день я вернулась.
Мы не обсуждали случившееся.
Взяли жизнь в прежнее русло, будто ничего не произошло.
Катя снова пошла в детский сад.
Сергей ходил на работу.
Я тоже.
По выходным иногда ездили к Тамаре Николаевне.
Эти визиты давались мне с трудом.
Я сидела за столом, ела её пироги, которые она пекла специально для Сергея, слушала её рассказы о соседке Наталье и её несостоявшемся зяте.
Иногда мы разговаривали вполне спокойно — о Кате, о дачном огороде, который она выращивала.
Я понимала, что она умная женщина.
Что у неё есть характер, своя жизнь и свои утраты.
Когда Сергею было пятьдесят шесть, она похоронила мужа — его отца.
Инсульт, внезапный и стремительный.
Я осознавала, что это оставляет глубокие следы.
Но понимать и принимать — разные вещи.
Как-то раз в октябре я задержалась на кухне, мою посуду, пока Сергей играл с Катей в большой комнате.
В комнату вошла Тамара Николаевна, встала рядом, взяла полотенце и начала вытирать тарелки.
Несколько минут мы молчали.
Затем она произнесла: — Ты злишься на меня. — Нет. — Злишься.
Я вижу.
Я положила тарелку и посмотрела на неё. — Тамара Николаевна, я не злюсь.
Я устала. — От меня устала? — От всей ситуации.
Она замолчала.
Вытерла ещё одну тарелку, поставила её на полку. — Я знаю, что вы хотели уехать в отпуск, — сказала она. — И что я… помешала.
Я промолчала. — Я ведь не специально, — добавила она, и в её голосе было что-то непонятное, что я не сразу осознала.
Не оправдание.
Что-то, похожее на правду. — Тамара Николаевна, — проговорила я осторожно, — когда вам плохо, звоните.
Вызывайте скорую, принимайте лекарства.
Если это серьёзно, Сергей приедет.
Если же нет… — Откуда мне знать, серьёзно или нет? — Для этого существуют врачи.
Она убрала полотенце.
Ничего не ответив, вышла из кухни.
Я стояла, глядя ей вслед.
Облегчения не почувствовала.
Но что-то — маленькая дверца — приоткрылась чуть-чуть.
Я ещё не знала, что за ней.
Зима прошла спокойно.
Весной Сергей вновь заговорил об отпуске.
Осторожно, словно ступая по тонкому льду, которому не доверяют. — Я думал, может, в июне.
Куда-нибудь недалеко.
Попробуем снова. — Попробуем, — ответила я. — Я серьёзно, Оля. — Я тоже серьёзно. — Я заранее поговорю с мамой.
Объясню ситуацию. — Хорошо.
Он поговорил с ней.
Я не слышала разговора, но потом увидела его лицо — немного напряжённое, будто после неприятного усилия. — Ну что? — спросила я. — Она сказала, что понимает. — И? — И надеется, что ничего не случится. — Отлично. — Оля, она не обещала заболеть. — Она никогда не обещает.
Наступил июнь.
Мы снова купили билеты, но в этот раз я не стала заранее покупать крем и купальник — подсознательно боялась сглазить.
Катя вновь поехала к маме.
Чемодан я не открывала до самого вечера накануне.
Только тогда достала его и поставила у двери.
В этот раз звонок прозвучал утром, в день вылета.
Не от Тамары Николаевны.
Звонили из больницы. — Вы родственники Ивановой Тамары Николаевны?
Сергей ответил.
Я смотрела на его лицо. — Да.
Сын.
Что случилось?
Молчание. — Когда её привезли?
Опять молчание. — Мы едем.
Он опустил телефон.
Взглянул на меня.
И я поняла раньше, чем он произнёс слова. — Инфаркт.
Ночью.
Соседка обнаружила утром, вызвала скорую.
Я молчала. — Оля, это настоящий инфаркт. — Я слышала. — Мне нужно ехать. — Конечно, — сказала я. — Конечно, Сергей, поезжай.
Он уехал.
Я стояла у двери и смотрела на чемодан.
Потом позвонила в авиакомпанию.
В третий раз.
В больнице Тамару Николаевну держали в реанимации двое суток.
Затем перевели в общую палату.
Сергей проводил там почти всё время, а я приносила ему еду и сменную одежду.
Однажды я зашла сама.
Она лежала маленькая, бледная, с капельницей в руке.
Без обычного прямого взгляда.
Просто лежала. — Оля, — сказала она, когда я подошла.
Голос был тихий, совсем не такой, как по телефону. — Как ты себя чувствуешь? — Плохо.
Я, наверное, умру. — Не умрёшь, — ответила я. — Откуда знаешь? — Врачи говорят, что состояние стабильное.
Она закрыла глаза.
Потом открыла их. — Я не ожидала, — сказала. — Что так будет.
По-настоящему.
Я сначала не поняла.
Потом осознала. — Тамара Николаевна. — Не надо.
Я знаю, о чём ты думаешь. — Я ничего не думаю. — Думаешь. — Она отвернулась к окну. — И правильно думаешь.
Мы молчали. — Что тебе нужно? — спросила я. — Принести что-нибудь? — Ничего не нужно.
Серёжа уже всё принёс.
Я встала, чтобы уйти.
Она сказала мне в спину: — Спасибо, что пришла.
Я обернулась. — Я всегда приду, если потребуется, — ответила.
И это была правда, как ни странно.
Через две недели её выписали.
Сергей сказал, что хочет временно забрать её к нам, пока она не окрепнет.
Я ожидала, что скажу нет.
Что внутри что-то сожмётся и скажет: нет, только не это, только не она в нашем доме.
Но сказала: — Хорошо.
Сергей удивился.
Не сильно, но я заметила. — Ты уверена? — Нет, — откровенно призналась я. — Но это правильно.
Ей нужна помощь.
В пятницу вечером мы привезли Тамару Николаевну к себе.
Она вошла в квартиру с небольшой сумкой и огляделась.
Катя бросилась к ней. — Баба Валя! — закричала и обняла её за пояс.
Тамара Николаевна обняла ребёнка, и я впервые за все эти годы увидела, как она плачет.
Не показушно, не для виду.
Просто тихо и искренне.
Первые дни были непривычными.
Я готовила для неё отдельную еду — диетическую, без соли.
Сергей водил её на процедуры.
Катя сидела рядом и рассказывала про детский сад.
Вечерями мы иногда смотрели телевизор втроём.
Я старалась контролировать себя.
Не позволяла раздражению нарастать.
Когда она делала замечания, что суп слишком жидкий, я отвечала: «В следующий раз сделаю гуще».
Если включала телевизор слишком громко — приносила ей наушники.
Однажды она спросила: — Оля, почему ты так со мной? — Как именно? — Ну, вот так.
Ты терпишь меня. — Я не терплю, — ответила я. — Вы больны, вам нужна помощь. — Я всегда была трудной. — Да, — согласилась я.
Мне показалось, что честность здесь важнее.
Она усмехнулась.
Не обиженно.
Почти с уважением. — Это я не специально, — сказала. — Или специально.
Я уже и сама не знаю.
Мы сидели на кухне, был полдень, Сергей работал, Катя в саду.
