Журнал ГЛАМУРНО — развлекаем, просвещаем, удивляем! — Ольга, ты уже распечатала билеты? — спросил Сергей, не отрываясь от телефона. — Да, распечатала.
Загранпаспорт нашла, купальник приобрела, Катю отвезла к маме на две недели.
Всё сделано. — Молодец, — сказал Сергей. — Что? — Посмотри на меня.
Он поднял глаза.
Я стояла посреди кухни в новом сарафане, который специально надела в этот вечер, за три дня до нашего отъезда.
Просто чтобы почувствовать, что отпуск уже начался.
Что он будет.
Что мы отправляемся. — Ты красивая, — произнёс он и вновь опустил взгляд в телефон.
Я не обиделась.
Просто подумала: вот так мы и живём.
Рядом, но словно каждый в своей комнате.
И этот отпуск, эти десять дней в Одессе, я придумала именно для того, чтобы выйти из своих комнат и встретиться где-то посередине.
Там, где тепло, где не нужно мыть посуду, нет школьных собраний, нет его матери с её еженедельными звонками.
Его мать.
Тамара Николаевна, шестьдесят восемь лет, живёт одна в двушке на Садовой улице, в десяти минутах езды от нас.
Вдова уже двенадцать лет.
Сын, то есть мой муж, у неё единственный ребёнок.
Я знаю её уже девять лет.
За эти годы я многому научилась.
Например, что её любимое выражение «я не вмешиваюсь» на самом деле значит ровно обратное.
Что когда она говорит «делай, как знаешь», на самом деле имеет в виду «сделай, как я сказала».
Что её молчание в телефонной трубке тяжелее любых слов.
Но тогда, в тот вечер, когда я стояла в сарафане с распечатанными билетами, мои мысли были не о Тамаре Николаевне.
Я думала о море.
О том, как мы с Сергеем выйдем на набережную, возьмёмся за руки, и, возможно, я вспомню, почему вышла за него замуж.
Телефон зазвонил ровно в десять вечера. — Серёжа, — прозвучал её тихий и надломленный голос, я услышала его даже с другого конца кухни, — у меня давление.
Сто шестьдесят на сто.
Голова кружится.
Сергей тут же поднялся.
Я заметила, как у него изменилось выражение лица. — Мама, я сейчас приеду. — Не надо, сынок.
Ты занят.
Я как-нибудь сама справлюсь. — Мама, я еду.
Он уже искал ключи.
Я смотрела на него и молилась: не сейчас.
Пожалуйста, не сейчас.
Это просто давление, у неё оно всегда бывает, она принимает таблетки, знает, что нужно делать. — Сергей, — сказала я. — Оля, ты же слышала.
Давление высокое. — У неё есть тонометр.
Таблетки тоже.
Вызывала ли она скорую? — Зачем скорая, я сам съезжу. — Уже десять вечера. — И что?
Я не ответила.
Он уехал.
Вернулся в час ночи.
Лёг рядом со мной и сразу уснул.
Я лежала и смотрела в потолок, а сарафан висел на спинке стула — такой нарядный, такой никому не нужный.
До отъезда оставалось три дня.
На следующий день Тамара Николаевна позвонила вновь, уже в обед. — Олечка, — обратилась она ко мне, так как Сергей был на работе, — я не хочу вас тревожить.
Просто скажи Серёже, что я ночью упала.
Встала попить воды и упала.
Ничего страшного, только колено болит. — Вы вызывали врача? — Зачем врач.
Синяк и синяк. — Тамара Николаевна, если вы упали, нужно сделать снимок.
Вдруг трещина. — Ой, Оля.
Снимок.
Мне и так из дома не выйти, а ты снимок.
Я позвонила Сергею на работу.
Рассказала всё.
Он приехал домой раньше обычного, собрал какую-то сумку, сказал, что отвезёт мать в травмпункт. — Сергей, до отъезда три дня. — Я знаю. — Она упала ночью и только сейчас рассказала.
Это не экстренно. — Оля, она одна. — Она всегда одна.
Она одна уже двенадцать лет.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то непозволительное.
Я почувствовала знакомое чувство стыда, которое всегда появляется, когда начинаю вслух говорить то, что думаю о Тамаре Николаевне.
В травмпункте ничего не обнаружили.
Ни трещин, ни переломов.
Колено целое.
Вечером я достала чемодан и начала укладывать вещи.
Аккуратно и методично, словно само это занятие могло удержать отпуск от развала.
Купальник.
Крем от солнца с защитой пятьдесят, ведь я рыжая и моментально обгораю.
Лёгкое платье.
Книга, которую откладывала уже полгода. — Ты уже собираешься? — спросил Сергей, заглянув в комнату. — Послезавтра вылет.
Нужно. — Да. — Он помолчал. — Сегодня мама выглядела плохо. — Сергей. — Ничего.
Я закрыла чемодан.
Застегнула молнию.
Поставила его у двери, чтобы не забыть.
Последний звонок прозвучал за день до вылета.
Я была в магазине, выбирала что-то в дорогу, когда Сергей прислал сообщение: «Оля, у мамы скорая.
Температура и давление одновременно.
Я поехал».
Я стояла между рядами с консервами и йогуртами и перечитывала это сообщение раз пять.
Потом ответила: «Еду домой».
Дома я села на кухне и стала ждать.
Сергей вернулся поздно.
Сел напротив.
Долго молчал. — Оля, нам нужно перенести поездку. — Нет.
Он поднял глаза. — Она в больнице. — Её уже выписали? — Нет, но… — Сергей, её положили в больницу.
Там врачи.
Там медсёстры.
Там капельницы и круглосуточный уход.
Чем ты ей поможешь, если будешь сидеть в коридоре? — Она боится быть одна. — Она всегда боится одна! — Я заметила, как голос у меня повысился, и не могла остановиться. — Каждый раз, когда мы что-то планируем, она начинает бояться!
Ты помнишь Новый год три года назад?
Мы собирались поехать к моим родителям, и у неё вдруг «сердечко».
Ты помнишь мой день рождения в мае?
Мы заказали столик, а она позвонила за час и сказала, что задыхается.
Сергей, я устала. — Оля, это моя мать. — Я знаю, что это твоя мать.
Я не прошу тебя отказаться от неё.
Я прошу тебя отправиться со мной в отпуск, который мы планировали восемь месяцев.
Он молчал. — Билеты сгорят, — сказала я тише. — Отель не вернёт деньги.
Катя уже у моей мамы. — Я верну часть денег.
Потом куплю другие билеты. — Сергей. — Оля, я не могу иначе.
Я встала.
Не зная, что ответить, просто вышла из кухни, легла в постель и уставилась в темноту.
Чемодан стоял у двери.
Я слышала, как он стоит там, в прихожей — такой нелепый и собранный.
На следующее утро Сергей уехал в больницу.
Я позвонила в авиакомпанию.
Потом в отель.
Потом своей маме, объяснив, что Катя останется ещё на неделю. — Что произошло? — спросила мама. — Свекровь. — Понятно, — ответила мама.
Больше не задавала вопросов.
Три дня я жила в пустой квартире.
Готовила, убирала, ходила на работу, возвращалась.
Сергей приходил поздно, иногда ночевал у матери.
Мы мало разговаривали.
Я спрашивала про Тамару Николаевну, он отвечал «лучше» или «нормально», я говорила «хорошо» и шла спать.
На четвёртый день я не выдержала.
Он пришёл в половине одиннадцатого, снял куртку, и я, не давая ему прийти в себя, сказала: — Сергей, она притворяется.
Он застыл. — Что? — Я давно это замечаю.
Каждый раз, когда мы что-то планируем.
Ты помнишь, сколько раз это было? — Оля, она лежит в больнице из-за давления. — Давление бывает у всех.
Его лечат за три дня.
Она там уже неделю. — Потому что врачи наблюдают. — Потому что она не хочет выписывать, пока ты рядом.
Он смотрел на меня, и я увидела в его глазах не злость, а нечто хуже.
Что-то напоминающее разочарование. — Ты говоришь о больном человеке, — сказал он. — Я говорю о здоровом человеке, который умеет правильно болеть. — Как ты можешь. — Сергей, я говорю тебе правду. — Это не правда, это твоя ревность. — Ревность? — Ты ревнуешь меня к матери.
Всегда ревновал.
Она это чувствует, поэтому между вами никогда не было нормальных отношений.
Я долго смотрела на него.
Затем сказала: — Хорошо.
Может, ты и прав.
И ушла в спальню.
Но я знала, что он ошибается.
Я познакомилась с Тамарой Николаевной через два месяца после того, как начала встречаться с Сергеем.
Она открыла дверь, оглядела меня с ног до головы и сказала: «Ну заходи, посмотрим».
Не «здравствуй», не «рада знакомству».
Просто «посмотрим».
За чаем она расспрашивала меня дотошно, словно следователь на допросе.
Кто мои родители, где работаю, сколько зарабатываю, есть ли квартира.
Я отвечала спокойно, потому что была молода и думала, что так ведут себя все мамы, когда проверяют девушек…
