Я каждое утро набираю Ольгу и спрашиваю, надел ли ты шарф, застегнул ли куртку. Потому что сам ты за этим не следишь. А она за все эти годы ни разу мне на тебя не пожаловалась. Слышишь, Дмитрий? Ни одного раза за девять лет. И после этого ты вот так поступаешь?
Дмитрий молча отключил вызов. Несколько секунд сидел, уставившись в погасший экран, потом медленно поднял глаза на Ольгу.
— Ты всё рассчитала, — произнёс он тихо. — Ты заранее понимала, чем это закончится.
— Я понимала только одно: у тебя есть мама и есть друг, — спокойно ответила Ольга. — Остальное ты устроил сам.
К десяти вечера телефон Дмитрия наконец перестал трезвонить. Вернее, звонки не закончились — он просто выключил аппарат. Ольга тем временем уложила детей. Виктория, заметив дорожную сумку у входа, спросила, почему папины вещи стоят в коридоре. Ольга ответила ровно: «Папа решил разобрать свои вещи». Егор вообще ничего не спросил: он собирал из конструктора огромный мост и был целиком погружён в свою важную инженерную задачу.
Когда Ольга вышла из детской, Дмитрий обнаружился на кухне. Сумка по-прежнему торчала возле двери, зато куртка уже была вытащена и висела на спинке стула, будто он передумал хотя бы насчёт ближайших минут.
— Я тут подумал, — начал он с осторожностью, подбирая слова. — Может, я сегодня останусь на ночь. А утром уйду. Нормально, спокойно, без сцены.
Ольга задержалась в проёме. Она долго смотрела на него — пристально, без суеты, без дрожи в лице. И Дмитрий вдруг увидел именно то, чего боялся больше всего. Не истерику. Не обиду. Даже не слёзы. Перед ним был холод — ровный, прозрачный, как морозный воздух в январе.
— Нет, — сказала она. — Даже не думай.
— В смысле — нет?
— В прямом. Ты сегодня здесь не ночуешь.
Он растерянно моргнул.
— Ольга, на часах уже десять. Куда мне сейчас идти?
— К той женщине, к которой ты и собирался. Она ведь ждёт тебя, разве нет? Или уже не ждёт?
Дмитрий попытался изобразить улыбку, но вышло жалко и криво.
— Давай не будем сейчас сгоряча…
— Я не сгоряча, — перебила Ольга всё тем же ровным голосом. — Я совершенно спокойна. Ты сообщил, что уходишь. Собрал сумку. Я помогла тебе найти куртку, шапку и варежки. Свитер тоже пыталась отыскать. Значит, уходишь — так уходи.
— Но…
— Что «но»? — её голос даже не дрогнул. — Ты рассчитывал, что я заплачу? Начну умолять? Вцеплюсь в рукав и буду просить остаться? Ты скажешь: «Я ухожу», я отвечу: «Не уходи», ты почувствуешь себя важным, нужным — и великодушно останешься? Так это должно было выглядеть, Дмитрий?
Он ничего не ответил. И это молчание сказало больше любых оправданий.
— Ты даже уйти не можешь по-настоящему, — продолжила Ольга. — Девять лет я жила с тобой, как с ещё одним ребёнком. Завяжи шарф. Надень шапку. Выпей таблетки. Запиши талон. Поставь ботинки сушиться. Девять лет подряд. И за всё это время ты ни разу не сказал мне простого «спасибо».
— Говорил я!
— Нет. Ты говорил: «Где мои ключи?» и «Почему рубашка не поглажена?». А «спасибо» — не говорил. Ни разу.
Дмитрий резко поднялся, прошёлся по кухне, остановился возле холодильника и обернулся к ней.
— Ты всегда смотрела на меня как на беспомощного, — глухо бросил он. — И ты, и моя мать. Обе. Будто я не взрослый мужчина, а фикус в горшке, который надо поливать по расписанию.
— Дмитрий, — Ольга чуть склонила голову набок. — Ты вчера не сумел разогреть суп в микроволновке. Нажал режим «гриль» и потом удивлялся, почему тарелка задымилась. Продолжать?
Лицо у него налилось красным.
— Это вообще не к делу…
— К самому делу. Ты хочешь быть взрослым человеком, который сам решает, как ему жить? Отлично. Тогда вот тебе первое взрослое действие: открой дверь и выйди. Сам. Без моих подсказок, куда идти и что надеть.
Дмитрий стоял напротив и смотрел на неё так, будто ждал, что она вот-вот смягчится. Что в её взгляде появится хоть что-нибудь: жалость, испуг, сомнение. Но там не было ничего.
— Я могу лечь на диване…
— Нет.
— Ольга.
— Нет, Дмитрий. Ты сделал выбор. Теперь живи с ним.
Он начал злиться. Опустился на стул, закинул ногу на ногу и выпрямил спину, изо всех сил пытаясь выглядеть независимым и уверенным.